«Нива» взревела и, лязгая всем своим железным нутром, скрылась в лабиринте подольских дворов.
Они ворвались в подвал ювелира через черный ход. Старик даже не поднял головы, он аккуратно паял что-то крошечное под увеличительным стеклом.
— Запах крови и дешевого коньяка, — проскрипел он. — Николаевич, ты стал предсказуем. И привел с собой «ее». .. Смело. Или очень глупо.
Оксана вышла вперед. Белая рубашка под камуфляжной горкой, на ногах берцы и взгляд, в котором начинала просыпаться какая-то иная, холодная сила. Абрамыч наконец отложил инструмент и посмотрел на неё. Его слепые глаза расширились.
— О боги... — прошептал он. — Она не просто выжила. Она получила дар.
—Погоди, дед? — Олег присел на край верстака, пытаясь перебинтовать руку грязной тряпкой, параллельно вытирая второй рукой кровь с лица — Она ничего не помнит, её ищет половина Управы, а вторая половина хочет сдать её на опыты психопатке в кашемировом шарфе.
Абрамыч молча подошел к Оксане и, не касаясь её, провел рукой в воздухе вдоль её шеи, там, где раньше был ошейник.
— Скупщица душ совершила ошибку, — тихо сказал старик. — Она влила в неё слишком много «чистой энергии». Она хотела сделать идеального раба, ищейку, а создала... можно сказать - конкурента. Оксана, скажи мне, что ты видишь, когда закрываешь глаза?
Оксана замялась, а потом тихо ответила: — Я вижу нити. Золотые и черные. Они тянутся от каждого человека в этом городе. И я... я чувствую, как они дрожат. Нить Марины — она самая яркая. Она как солнце, которое выжигает всё вокруг.
— Это не нити, девочка, — Абрамыч повернулся к Олегу. — Это пути. Она видит карту города, как её видят Охотники. Теперь вы не можете просто бежать. Теперь вы должны сражаться... Да же уверен, что вам нужно ударить первым, пока она не поняла, что её «сосуд» начал протекать... в обратную сторону.
Олег сидел на табурете, тяжело дыша. Бинт на руке, наспех сделанный из старой тряпки, уже промок от крови. В голове всё еще звенело от прыжка, а перед глазами плыли цветные пятна. По щеке текла кровь...
— Дед, — Олег хрипло обратился к Абрамычу. — Она, в смысле та которая охотник... наверное... дала мне это. Сказала, если станет совсем темно — прижать к ране. А сейчас, по-моему, уже не просто темно, а наступила полярная ночь.
Он вытащил из кармана маленькую обсидиановую крошку. Она была чернее самого глубокого подвала, и казалось, что она впитывает свет слабой лампы над верстаком.
Абрамыч замер, его слепые глаза дернулись. Я один раз в жизни видел такое... давно... там... на лесоповале в Сибири... Мне один зек показал такой порошок... — Это крошка её кольца... — прошептал он. — Охотница пометила тебя, Олег. Это не просто вызов, это контракт. Ты отдашь ей часть своей жизни и боли, чтобы она нашла путь в этот подвал. Ты действительно к этому готов?
— У меня выбор небогатый: либо она, либо дурка в Глевахе, — Олег размотал бинт.
Ладонь была глубоко рассечена оконным стеклом. Рана выглядела скверно — края посинели, а внутри пульсировала та самая черная «скверна», которую он надеялся изгнать. Олег глубоко вздохнул и с силой вдавил острый кусок обсидиана прямо в центр раны.
Олег завыл, вцепившись свободной рукой в край верстака. Боль была не человеческая. Это не было похоже на порез — казалось, что ему в вены заливают жидкий азот. Крошка начала стремительно впитывать кровь, становясь из черной — багровой, а затем она просто... исчезла, уйдя под кожу.
Что тебе душа хочется?