на ветру, хотя воздуха в тумане не было. Она подняла гвоздь, и тот вспыхнул холодным пламенем. — Идем, — сказала она. — Пора вернуть долги смерти.
Они двинулись к массивным дверям. Олег чувствовал, как обсидиановая крошка под его кожей пульсирует в такт шагам. Он больше не был опером Олегом Николаевичем. Он был частью древнего ритуала. Щитом, который должен выдержать первый удар.
На ступенях морга стояли тени. Их глаза светились тем же фиолетовым светом, что и ошейники Собирателей.
— Работаем, — скомандовал Олег и первым нажал на спусковой крючок.
Выстрел разорвал тишину. Первая тень вспыхнула и осыпалась черным пеплом, не успев даже издать звук.
Двери морга не просто открылись — они выдохнули. Из глубин здания пахнуло не формалином, а чем-то гораздо более древним: запахом застоялой озерной воды, перепревших папирусов и озона, который бывает перед бурей, способной стереть города.
— Это не просто морг, — прошептала Охотница, переступая порог. Её серебристый гвоздь горел так ярко, что тени в углах начали корчиться, словно живые существа. — Геометрия здесь... надломлена...Раньше...Тут было «наше» святилище, тут хоронили наших павших...место нашей силы и последнее пристанище павших...
Олег вошел следом, сжимая «Стечкин». Он сразу почувствовал, как мир вокруг начал терять четкие очертания. Коридор казался бесконечно длинным, а углы стен подрагивали, словно были нарисованы на холсте, который кто-то яростно трясет. Потолок уходил в невозможную вышину, теряясь в клубах фосфоресцирующего зеленого тумана.
— Николаевич, смотрите на пол... — голос Паши дрогнул.
Вместо кафеля под ногами была субстанция, напоминающая застывшую черную смолу, в которой были видны тысячи замерших лиц. Они не кричали, они просто смотрели вверх с немым укором.
Внезапно из тумана впереди вынырнула фигура. Это был Серега, тот самый опер, который час назад ломился к Олегу в квартиру. Но это был уже не человек. Его лицо вытянулось, кожа стала серой и влажной, как у глубоководной рыбы, а вместо глаз зияли две дыры, сочащиеся чернильной пустотой.
— Олег... — прохрипело существо, и этот звук доносился не из горла, а словно из самой бездны. — Зачем ты сопротивляешься? Гниль — это лишь форма вечности...
— Извини, Серый, но вечность — это не мой профиль, я алкаш. - Олег нажал на спусковой крючок.
Пуля, начиненная смесью Абрамыча, ударила существу в грудь. Вместо крови из раны вырвался вихрь серых искр. Существо не упало — оно начало распадаться на тысячи мелких, извивающихся теней, которые с шипением исчезали в трещинах стен.
— Не смотрите им в глаза! — крикнула Охотница. — Они не едят плоть, они пьют вашу суть!
Они прорвались к массивным дверям прозекторской. За ними слышался не человеческий голос, а ритмичный гул, от которого зубы начинали крошиться. Оксана схватилась за голову, воротник её белой рубашки теперь светился мягким золотистым светом, словно защищая её от ментального давления.
— Она там... — выдохнула Оксана. — Она читает... там слова тех, кто никогда не рождался.
Олег, по привычке, вышиб дверь ногой, с дежурной мыслью -Горбатого, могила исправит.
Зал был преображен. Столы для вскрытия были сдвинуты в круг, образуя подобие гигантского глаза. В центре, над телом Коваля-Харона, в буквальном смысле парила Марина. Её кашемировый шарф превратился в живые жгуты, которые сплелись в некое подобие трона. В руках она держала Книгу — фолиант, обтянутый кожей, которая всё еще пульсировала, словно под ней билось сердце.
Коваль лежал на столе, его грудная клетка была вскрыта, но вместо органов там копошились светящиеся личинки из чистого света. Его рот был широко открыт, и из него, как из граммофонной трубы, лился тот самый заупокойный гул.
— Посмотрите на них, — Марина обернулась. Её глаза
Старая сказка на новый лад