Он приходил в приют, Олег. Он приносил мне яблоки, но никогда не смотрел в глаза. Он проверял мои вены... он всегда искал там «чернильницу».
Она резко встала, и в комнате лопнула люстра. Осколки стекла зависли в воздухе, удерживаемые гравитацией тьмы.
— Олег, он пишет, как это остановить! — голос Паши из трубки, лежащей на одеяле, звучал приглушенно. — Есть только один способ «заземлить» Сосуд, если Семя уже проросло. Нужно замкнуть каналы тени на того, кто носит обсидиановое кольцо. На Хранителя. Но это... это не просто ритуал. Ты должен впустить её тьму в себя. Твоё тело станет фильтром. Но ты человек, Олег. Твоё сердце не выдержит такого давления дольше нескольких часов.
Олег подошел к Оксане вплотную. Стекло, висевшее в воздухе, медленно осыпалось на пол, звеня, как похоронные колокольчики. Он взял её за руки. Её ладони были ледяными, но обсидиановая метка на его запястье горела так сильно, что кожа начала дымиться.
— Слышь, «внучка»... — он криво улыбнулся, глядя ей прямо в золотые, полные слез глаза. — Кажется, наш вчерашний «единый мир» — это было только предисловие. Харон думал, что я то ли тюремщик то ли палач. Но он плохо знал старых оперов. Мы своих свидетелей в обиду не даем. Даже если свидетель — это Врата в ад.
Он повернул её ладони вверх и прижал своё запястье с пылающей меткой к её венам.
— Паша! — крикнул он, не оборачиваясь. — Говори, что делать. Как мне выкачать из неё эту дрянь?
— Олег! Слушай меня! — голос Паши в трубке сорвался на визг, перекрываемый грохотом падающих стеллажей в подвале морга. — В дневнике сказано: ты должен стать её тенью. Прижми метку к её венам и не отпускай, что бы ты ни увидел! Если разорвешь контакт до того, как золото в её глазах потухнет — вы оба сгорите изнутри!
Олег стиснул зубы. Он прижал своё горящее запястье к её ледяной коже.
— Давай, Оксана... отдавай это мне. Слышишь? Весь этот груз — на мои плечи. Я вывезу. В ту же секунду мир взорвался.
Олег перестал чувствовать пол под ногами. Стены его квартиры растворились, и на него обрушился Киев — но не тот, который он знал по патрулям, а его гнилое, пульсирующее нутро. Через контакт с Оксаной он увидел город глазами Сосуда.
Он видел Бабий Яр, где земля до сих пор шевелилась от неупокоенного эха. Он видел старые подвалы НКВД на Владимирской, где в стенах замурованы крики, ставшие черным камнем. Он видел тысячи нитей, тянущихся от каждой многоэтажки на Троещине до каждой заброшки на Подоле. Каждое самоубийство, каждое нераскрытое убийство, каждый вздох отчаяния в этом городе теперь вливался в него через руку Оксаны.
Его мозг плавился. Перед глазами заплясали тени тех, кого он не догнал, тех, кого не спас за двадцать лет службы.
— Держать... строй... — прохрипел Олег. Его лицо исказилось, вены на лбу вздулись и почернели.
Оксана выгнулась дугой, её рот открылся в беззвучном крике, а из глаз вместо слез повалил густой фиолетовый дым. Она была как оголенный провод, через который через Олега проходило напряжение всей преисподней.
В этот момент, когда рассудок Олега уже готов был окончательно лопнуть, входная дверь квартиры, запертая на три замка, словно взорвалась.
Охотница вошла неспешно, её тяжелый плащ волочился по полу, усыпанному осколками люстры. Она увидела этот сплетенный в агонии клубок из оперского тела и древней магии.
— Глупый, упрямый смертный, — её голос прозвучал как удар колокола, пробивающий морок в голове Олега. — Ты пытаешься выпить океан через соломинку. Твоё сердце лопнет через
Практикант, или Случай из жизни учащегося торгового техникума