Олег прижал трубку к уху, чувствуя, как пластик нагревается от его ладони. В комнате стало так тихо, что слышно было, как в ванной капает кран, и каждая капля отдавалась в мозгу ударом молота.
— Паша, стой. — Олег перебил сбивчивую речь напарника. — Откуда у этого старого костоправа такие подробности? Он что, Гёте перечитал на досуге? Откуда Харон — обычный, по сути, патологоанатом — знал про «матки», «врата» и «пустую кровь»?
В трубке воцарилось тяжелое молчание. Олег слышал, как Паша там, в подвале морга, перелистывает плотные, пожелтевшие страницы.
— Николаевич... Харон не был «обычным». Я смотрю на его личное дело, которое он вклеил в конец дневника. Настоящее дело, а не ту липу, что лежала в отделе кадров. Коваль — это фамилия его матери. А по отцу он — Левий.
Олег нахмурился, пытаясь выудить что-то из памяти. — И что мне это должно сказать?
— Семья Леви — это потомственные хранители «санитарных зон» еще с давних времен, — голос Паши стал сухим, лекторским. — Они не просто вскрывали тела. Они были теми, кто запечатывал «неправильных» покойников. Харон — это была не кличка, это была его должность, передаваемая по наследству. Он знал всё это, потому что его дед в тридцать седьмом году вскрывал таких же «Сосудов», которых НКВД пыталось использовать как оружие.
Паша судорожно вздохнул.
— Он всё фиксировал, Олег. Тут чертежи... анатомические атласы, где нарисованы не нервы, а каналы тени. Он понял, что Оксана — «Первый Сосуд», когда узнал тайну её матери... — голос Паши в трубке сорвался на шепот. — Николаевич, мать Оксаны не просто «пропала без вести» двадцать лет назад. Она была первой, на ком Харон и его предки пытались провести «обратную сепарацию». Она не умерла, Олег. Она была... как бы это сказать... биологическим инкубатором.
Олег почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он посмотрел на Оксану. Она замерла, её рука, тянувшаяся к его плечу, застыла в воздухе.
— Дневник говорит, что её мать принадлежала к роду «пустокровных», — продолжал Паша, лихорадочно листая страницы. — Харон нашел её в психиатрической лечебнице. Она была способна рожать детей, чья кровеносная система — это идеальный проводник для эфира. Но мать Оксаны не выдержала «заполнения». Она сгорела за три дня, превратившись в пепел. А перед смертью она родила Оксану. Харон сам принимал эти роды в подвале того самого морга. Он подделал документы, отдал девочку в приют и следил за ней всю жизнь, как за бомбой с часовым механизмом.
Оксана медленно опустилась на пол, закрыв лицо руками. Из-под её пальцев начал сочиться густой черный туман.
— Он ждал, когда за ней придут Собиратели, — Паша почти кричал. — Он знал, что Марина её вычислит. Он использовал Оксану как наживку, чтобы выманить Марину и уничтожить её вместе с «Сосудом». Но он не учел тебя, Николаевич! Он не думал, что ты... что ты сделаешь её живой. Для него она была просто «объектом №1».
Олег отбросил телефон на кровать. Ему хотелось разнести эту квартиру в щепки, поехать в морг и еще раз пристрелить Харона, даже если тот уже скелет.
— Так вот почему он так старался мне помочь, — прорычал Олег. — Он не помогал мне. Он передавал мне полномочия тюремщика.
Оксана подняла голову. Её лицо было бледным, как саван, а черные нити на шее уже начали превращаться в пульсирующую сеть, напоминающую живую кольчугу.
— Моя мать... — её голос звучал так, будто он доносился из-под земли. — Я помню... я помню запах формалина и его холодные руки.
Страсть в библиотеке