водой к колодцу, стирала бельё в реке, выполняла все повседневные женские обязанности, а внутри меня бушевал настоящий ураган горя и отчаяния, который я заперла в самый глубокий, самый тёмный подвал своей души. Я научилась молчать так громко и так пронзительно, что у меня постоянно звенело в ушах от этого внутреннего крика».
Через год в их селение приехал Хабиб вместе со своим отцом — влиятельным и очень богатым человеком из самого Туниса. Хабиб уже тогда производил впечатление настоящего «зверя» — мощного, городского, уверенного в себе мужчины, который пахнул силой, деньгами и какой-то неведомой, притягательной уверенностью. Когда их глаза впервые встретились на деревенской площади, Лейла сразу поняла: это её настоящий шанс на спасение, на новую жизнь.
«Хабиб смотрел на меня как на желанную добычу, а я смотрела на него как на того, кто способен разрушить мой личный подвал боли и выпустить меня на свободу. Я знала, что он заберёт меня отсюда туда, где небо гораздо шире и свободнее. Когда он официально вошёл в меня в нашу первую брачную ночь — законно, при всех традициях — я не почувствовала никакой боли. Вместо этого я ощутила, как старая плотина внутри меня дала первую серьёзную трещину. Но одного Хабиба оказалось недостаточно. Мой внутренний ураган требовал гораздо большего масштаба, гораздо большей силы».
Эти почти два месяца, проведённые с Игорем, Дашей и Женькой, были лишь своеобразным «прогревом», подготовкой к чему-то гораздо более грандиозному. Но сейчас, здесь, в «Элизиуме» Лейла наконец поняла со всей ясностью: старый саркофаг её прежней жизни окончательно взорван изнутри.
«Бедный мой Абдалла... Надеюсь, ты не видишь с высоты своих небесных чертогов, как твоя когда-то „скромная жемчужина“ сейчас собирается выйти на Арену, где её будут жадно хотеть сотни пар глаз... и даже гораздо больше, чем просто глаз. Ты бы, наверное, в ярости зарезал всех этих бандитов второй раз, лишь бы только вернуться и навсегда запереть меня в безопасном доме. Но ты остался там, в горячем песке и соли. А я здесь. И сегодня моё долгое, мучительное молчание наконец превратится в такой громкий, такой мощный крик страсти, от которого в этом роскошном клубе лопнут абсолютно все люстры. Всё, хватит ждать. Пора идти».
И Лейла решительно направилась в самую дальнюю, самую уединённую кабинку женского сектора. Здесь было заметно прохладнее, чем в основном зале, воздух был наполнен ароматом дорогого полированного мрамора и каким-то утончённым, почти мужским парфюмом, в котором она сразу уловила глубокие нотки дикого жасмина и выдержанного, благородного коньяка.
Она дрожащими от волнения руками начала медленно снимать с себя своё прозрачное платье. Её бронзовая, гладкая кожа мгновенно покрылась мелкими мурашками — то ли от прохладного воздуха кондиционера, то ли от того самого древнего, первобытного страха, который всё ещё иногда шептал ей на ухо запретное слово «Харам». Но тело Лейлы уже давно не слушалось старых деревенских запретов. Оно жило теперь своей собственной, яркой, тяжёлой и влажной жизнью, настойчиво требуя продолжения того сладкого безумия, которое когда-то началось с Хабибом и продолжилось с Игорем и девочками.
Она почти полностью разделась, оставшись лишь в тонких кружевных лоскутках, когда внезапно поняла, что не может самостоятельно расстегнуть сложную, изящную застёжку на дорогом ожерелье — тонкая золотая цепочка предательски запуталась в её длинных, густых чёрных волосах.
— Позволь мне помочь тебе, маленькая жемчужина... — раздался низкий, бархатный женский голос прямо у неё за спиной.
Лейла резко обернулась, инстинктивно прикрывая груди руками. Из полумрака вышла очень красивая женщина, лет тридцати пяти, высокая, кожа цвета слоновой кости, ледяные голубые глаза, строгий мужской смокинг прямо на
Как я стал (а) Оксиком !