она негромко, помешивая ложечкой кофе: — Я бачу, що діється. Ти з нашою Світланкою... того.
— Чего "того"? — сделал я непонимающее лицо.
— Та не прикидайся, — усмехнулась она: — Я жінка доросла, все розумію. Вона до тебе не так, як інші. Вона очима дивиться, як на ікону.
— Оксана...
— Та я не засуджую, — перебила она мягко: — Я тільки скажу: ти з нею помякше. Вона ж не така, як ми. Ми з Маринкою, з Іркою — ми баби терті, нас життя кусало, ми все витримаємо. А вона... вона сердешна. Чиста. Тонка, як скло. Розіб'єш — не склеїш.
Я молчал, слушая.
— Ти з нею по-людськи, — продолжала Оксана, глядя мне в глаза: — Не тільки тілом, а й душею. Вона того варта. А ми... ми нікуди не дінемося. Ми своє візьмемо. А їй побільше тепла дай. Зрозумів?
— Разумел, — кивнул я.
— Ну й добре. — Она встала, поправила халат, чмокнула меня в щёку. — А тепер снідай, бо прохолоне.
Она вышла, а я остался сидеть, глядя на дымящийся кофе и думая о том, какая же она удивительная — эта Оксана. И как мне повезло, что все они у меня есть.
Гармония сохранялась. И в этой гармонии была теперь особая, светлая нота. Светина нота.
***
Рейс подходил к концу. Оставалось чуть больше недели до порта, и атмосфера на корабле стала какой-то особенной — предвкушение скорого расставания смешивалось с желанием запомнить каждый миг.
И тут Оксана объявила:
— У Олега Володимировича завтра ювілей. П'ятдесят років. Треба відзначити.
— Отметим, — усмехнулся прораб: — По-настоящему.
Весь следующий день на камбузе что-то шипело, жарилось, пахло так, что слюнки текли у всего экипажа. Девушки принаряжались, перешёптывались, строили загадочные планы. Я тоже готовился — надел парадную морскую форму, которую не доставал с первого дня.
Вечером мы собрались в кают-компании.
Просторное помещение, куда я обычно заходил поужинать. Сейчас оно преобразилось. Три длинных стола, сдвинутых буквой "П" — новые, светлого дерева, ещё пахнущие столярным клеем и лаком. Вдоль стен тянулись диваны, обитые коричневым дермантином под кожу — пахнет новым пластиком, ни одной продавленной ямки, всё блестит, как с картинки. На стенах пока пусто — только свежая краска, да пара табличек с инструкциями по технике безопасности. Корабль новый, с судоверфи, уют ещё не нажили.
Стол был накрыт по-праздничному. Несколько бутылок шампанского — «Советское», с золотыми наклейками, которые прораб припас для этого случая. Ликёр — сладкий, тягучий, в пузатой бутылке. Закуски ломились: буженина, нарезанная толстыми ломтями, домашняя колбаса с сальцем, мясо по-французски в глубокой миске, солёные огурцы и помидоры, нарезанный хлеб. А в центре стола возвышался торт — творение Оксаны, обмазанный кремом, с кривоватыми розочками и цифрой "50", выдавленной из шоколада прямо пальцем.
— Ничего себе, — присвистнула Маринка, заходя.
Девушки входили одна за другой, и я залюбовался.
Маринка надела ярко-красное платье — короткое, обтягивающее, с глубоким декольте. Рыжие волосы рассыпались по плечам, веснушки на лице горели, губы накрашены так, что смотреть страшно. Настоящая бестия.
Таня выбрала чёрное — строгое, но с разрезом до бедра. Её смуглая кожа контрастировала с тканью, чёрные волосы гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб и загадочные глаза с поволокой. Она улыбалась своей полуулыбкой, и в этой улыбке читались все тайны мира.
Ира была в белом — обтягивающее платье без бретелек, открывающее спортивные плечи и длинные ноги. Короткая стрижка, серьги-кольца, наглый, дерзкий взгляд. Она чувствовала себя королевой и вела себя соответственно.
Света надела нежно-голубое платье в пол — скромное, почти невинное, с кружевными вставками. Русые волосы рассыпались по плечам, на щеках румянец, глаза блестят. Она
Алкоголизм и инцест. часть 12 - Переезды