потекло по промежности, по ягодицам, тяжёлыми каплями на простыню. Ира не шевелилась, только дыхание сбивалось, и я видел, как спина её подрагивает.
Потом она открыла глаза, повернула голову, посмотрела на меня через плечо. Усмехнулась устало, довольно.
— Охренеть, — выдохнула Ира, открывая глаза.
Я рухнул рядом, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, ноги дрожали, руки дрожали. Я чувствовал себя выжатым лимоном.
Ира прижалась ко мне, положила голову на плечо. Гладила по груди, по животу.
— Ну что, капитан, — сказала она: — Сколько у тебя ещё осталось? На Свету хватит?
— Не знаю, — выдохнул я честно: — Попробую.
— Должен, — она усмехнулась: — Ты молодец. Я думала, ты после Маринки и Тани сдуешься. А ты вон какой живучий.
Она встала, прошла в душевую. Я слышал шум воды, её довольное мычание. Потом она вышла — мокрая, раскрасневшаяся, замотанная в полотенце. Оделась быстро — майка, брюки, трусы даже не надела, сунула в карман.
Подошла ко мне, наклонилась, чмокнула в губы.
— Удачи с недотрогой, — сказала она. — Она тебя ждёт.
Я остался один. Посмотрел на часы — была почти полночь. Всё тело ломило, в паху тянуло после двух раз подряд.
Встал, прошёл в душ. Тёплая вода немного привела в чувство. Вытерся, накинул чистое полотенце — то самое, на поясе.
Вышел, подошёл к столу. Снова налил рюмку горилки, выпил залпом. Закусил шоколадом. Поправил простыню, сел на край, жду.
***
Стук в дверь. Тихий, робкий, нерешительный.
Я открыл.
На пороге стояла Света. В том же голубом сарафане на тонких бретельках, с распущенными русыми волосами, с румянцем во всю щеку. Глаза её — серо-голубые, огромные, с длинными ресницами — смотрели на меня с надеждой и лёгким страхом. Она переминалась с ноги на ногу, теребила лямку сарафана, кусала губы.
— Можно? — спросила она еле слышно.
— Заходи, — я взял её за руку и ввёл в каюту: — Я ждал тебя.
Она шагнула через порог, и я закрыл дверь. Света остановилась посередине, оглядываясь — свеча на столе, разворошенная постель, пустая бутылка, две рюмки, на тумбочке тюбик вазелина. Всё говорило о том, что ночь была долгой и бурной.
— У тебя тут... — она замялась: — весело было.
— Было, — усмехнулся я: — Но это уже прошлое. Сейчас ты.
Она покраснела ещё гуще, опустила глаза. Такая милая, такая родная в этом своём смущении. Стоит, перебирает пальцами край сарафана, не знает, куда себя деть.
Я подошёл к ней, взял за руку, подвёл к столу.
— Давай сначала выпьем, — сказал я: — Поговорим. Не торопись.
Она удивлённо подняла на меня глаза.
— Ты последняя. Больше никто не придёт. Так что можем не спешить. Всё время мира наше.
Она выдохнула с облегчением, я даже не заметил, как она была напряжена. Плечи расслабились, лицо стало спокойнее, даже улыбка появилась — робкая, но настоящая.
Я усадил её на стул, сам сел напротив. На столе стояла почти пустая бутылка — оставалось на донышке, как раз на две рюмки. Я разлил последнее.
— За тебя, — сказал я, поднимая рюмку: — За самую красивую девушку на этом корабле.
Она смутилась, но улыбнулась.
— Ты просто всем так говоришь?
— Нет. Тебе — серьёзно. Ты, правда, красивая. Не так, как Маринка или Ира, а по-своему. По-настоящему.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом чокнулась. Мы выпили. Горилка обожгла горло, разлилась теплом. Света закашлялась, прикрывая рот ладошкой, на глазах выступили слёзы. Я протянул ей шоколадку.
— Закуси.
Она отломила кусочек, положила в рот, закрыла глаза от удовольствия. Такая в этом моменте — домашняя, уютная, настоящая.
В отеле