хороша. Не яркой, вызывающей красотой, как другие, а какой-то своей, глубокой, тёплой. Такая, с которой хочется не только в постель — с которой хочется разговаривать, просыпаться, жить. Рядом с ней становилось спокойно.
— А ты знаешь, — сказала она тихо: — Я ведь тебя сразу заметила. Ещё в первый вечер, когда ты в кают-компанию вошёл. Такой красивый, в форме, но смущённый. Думала — вот бы...
— Что бы? — спросил я.
— Вот бы он на меня посмотрел, — она опустила глаза, голос дрогнул: — А ты тогда на Маринку смотрел, на Таню... Я думала, я для тебя — пустое место. Что я не такая яркая, не такая смелая, что я... никакая.
— Ты для меня — не пустое, — сказал я твёрдо. Я взял её руку в свою, сжал пальцы. — Ты для меня — особенная. С первого взгляда. Просто я не знал, как к тебе подойти. Ты казалась такой... недотрогой. Я боялся спугнуть.
Она подняла на меня глаза. В них блестели слёзы — не от горя, от какого-то светлого чувства.
— Правда?
— Правда.
Я встал, подошёл к ней, протянул руку. Она вложила свою ладонь в мою, поднялась. Мы стояли друг напротив друга — близко, очень близко. Я чувствовал её дыхание, запах — какой-то свой, особенный, нежный.
— Можно я тебя поцелую? — спросил я.
Она кивнула, не в силах говорить.
Я наклонился, коснулся её губ. Осторожно, будто боялся спугнуть. Её губы были мягкими, тёплыми, чуть солоноватыми от слёз. Она отвечала робко, неуверенно — видно, что целовалась мало. Но с таким доверием, с такой отдачей, что у меня сердце сжималось.
Я обнял её, прижал к себе. Чувствовал, как бьётся её сердце — часто-часто, как птичка в клетке. Чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань сарафана.
— Пойдём, — шепнул я, отрываясь от её губ: — Пойдём на кровать. Не бойся, мы никуда не торопимся.
Она взяла меня за руку, и мы подошли к кровати.
— Раздевайся, — сказал я тихо: — Не спеши. Я хочу на тебя смотреть. Хочу запомнить каждую секунду.
Она замерла на мгновение, собираясь с духом. Потом взялась за лямки сарафана. Медленно, глядя мне в глаза, стянула их с плеч. Ткань поползла вниз, открывая грудь.
Грудь у Светы была маленькой, но удивительно красивой — аккуратной, идеальной формы, с розовыми сосками, которые уже затвердели от прохлады или от волнения. Кожа светлая, чуть розоватая в свете свечи, с голубыми жилками, просвечивающими на висках, на шее, на груди.
Сарафан пополз ниже, открывая талию — тонкую, с плавным изгибом. Потом бёдра — округлые, мягкие, такие, за которые хочется держаться обеими руками. И наконец упал к ногам лужицей голубой ткани.
Она перешагнула через него и осталась в трусиках. Простых, белых, хлопковых — почти детских, с маленькими кружавчиками по краю. Скромных, нежных, таких же, как она сама.
— Красивая, — выдохнул я: — Очень красивая.
Она улыбнулась, но в глазах всё ещё был лёгкий страх. Руки сами потянулись прикрыться, но я остановил её взглядом.
— Не надо. Ты прекрасна. Дай мне на тебя посмотреть.
Она медленно убрала руки. Стояла передо мной — вся раскрасневшаяся, с опущенными глазами, но уже не прячась. Доверяя.
— Сними их, — попросила она тихо, показав на трусики.
Я опустился перед ней на колени. Я взялся пальцами за край трусиков, медленно стянул их вниз. Ткань скользнула по бёдрам, по ногам. Она приподнимала ступни, помогая мне. Трусики упали, и она осталась полностью обнажённой.
Я смотрел на неё снизу вверх и не мог насмотреться. Света была прекрасна. Вся — от макушки до пальцев ног. Светлая
Юлькины истории. Труба