Дверь открылась с тихим скрипом, и я замерла, дыхание перехватило, слёзы снова навернулись на глаза. Шаги — тяжёлые, уверенные, с лёгким шелестом ткани — приблизились, и запах его ударил в ноздри: дорогой одеколон, смешанный с дымом сигары и свежим мужским потом, густой и подавляющий, как метка территории. Виктор остановился надо мной, его тень накрыла тело, холодная и тяжёлая, дыхание коснулось шеи горячим порывом. Рука его — большая, с жёсткими мозолями — вцепилась в ошейник, рванула вверх с такой силой, что шея хрустнула, боль прострелила по позвоночнику, заставив тело выгнуться дугой, слёзы хлынули горячими потоками.
— Вставай на четвереньки, Мышка. Ползи за мной. - Голос его прозвучал низко, с той насмешкой, которая всегда заставляла кожу покрываться мурашками, а между ног — предательски сжиматься, выдавая влагу, которая капнула на ковёр с тихим, стыдным плеском. Я опустилась на колени, платье соскользнуло с плеч, ткань холодная и пропитанная потом скользнула по коже, оставляя меня голой, соски затвердели от сквозняка, болезненно пульсируя. Ползла следом — колени тёрлись о паркет, холодный и гладкий, каждый толчок отзывался жгучей вспышкой в попе, слёзы капали на пол, оставляя мокрые следы, а страх сжимал горло: вдруг Маргарита услышит, выйдет из тени, увидит меня в этой позе и добавит своего яда.
Дверь подвала открылась с тяжёлым металлическим вздохом. Холодный воздух хлынул внутрь, сырой, пропитанный плесенью и железом, ударил в лицо, заставив кожу стянуться мурашками. Я замерла на четвереньках, колени уже онемели от долгого ползания по ступеням, ладони ощущали шершавость камня — холодного, грубого, впивающегося в кожу мелкими царапинами. Слёзы, которые я сдерживала всю дорогу вниз, наконец прорвались — горячие, густые, скатились по щекам и капнули на пол с тихим, почти неслышным стуком.
Виктор шагнул внутрь первым. Его силуэт заслонил тусклый свет лампы, тень легла на меня, как тяжёлое одеяло. Запах — его запах — заполнил пространство: дорогой одеколон, лёгкий дым сигары, свежий пот мужчины, который недавно владел моим ртом. Он не сказал ни слова. Просто подошёл ближе, наклонился, схватил меня за волосы у корней — резко, без предупреждения. Боль вспыхнула в затылке, голова дёрнулась назад, шея выгнулась, горло сжалось от неожиданного рывка. Я ахнула — коротко, сдавленно, — и тут же почувствовала, как его другая рука легла мне на затылок, прижимая лицо к полу.
— На стол. - Голос низкий, спокойный, без интонаций — как приказ, который не обсуждают.
Маргарита уже стояла у стола — я видела только её ноги в чёрных туфлях, услышала шорох верёвок. Меня подняли — грубо, без церемоний — и бросили на металлическую поверхность. Холод металла обжёг спину, попу, лопатки, заставил тело выгнуться дугой. Верёвки легли мгновенно: сначала на запястья, потом на лодыжки. Волокна грубые, колючие, впились в кожу, натянули конечности в стороны, растянули мышцы до дрожи. Я дышала быстро, прерывисто, грудь вздымалась, соски затвердели от холода и страха, между ног всё горело — влага сочилась, предательски смачивая внутреннюю сторону бёдер.
Виктор наклонился надо мной. Его лицо оказалось близко — слишком близко. Я видела каждую пору на коже, видела, как пульсирует жилка на виске, видела холодный блеск в глазах. Он не улыбался. Просто смотрел. Потом его пальцы коснулись моего лица — медленно провели по щеке, собрали слезу, поднесли к губам и заставили меня слизать. Соль смешалась с привкусом металла, который всё ещё стоял во рту.
Маргарита взяла иглу. Я услышала, как металл тихо звякнул о поднос. Сердце заколотилось так сильно, что казалось — оно сейчас разорвёт грудную клетку. Она не сказала ни слова. Просто
Одна история в Олениче. Воля отца.