с полотенцем на бёдрах, уже раскрасневшийся от жара и пива. Глаза блестели — подпил, расслаблен. Он улыбался — неловко, но искренне — когда Виктор хлопал его по плечу.
Они смеялись.
Громко, легко, как будто это обычный вечер. Алёша пил, Маргарита подливала ему, наклоняясь так, что полотенце сползало с груди, обнажая сосок. Он отводил взгляд — смущённо, но не сразу. Потом снова смотрел. Смеялся вместе с ними.
Я сидела на коленях, не шевелясь.
Кольцо в клиторе тянуло вниз, боль пульсировала с каждым ударом сердца. Слёзы текли тихо, капали на пол. Влага между ног сочилась сильнее — от вида его, от смеха, от того, как Маргарита придвинулась ближе. Она положила руку ему на бедро — легко, как будто случайно. Он замер. Она улыбнулась — медленно, хищно. Пальцы скользнули под полотенце.
Алёша дёрнулся — коротко, попытался отстраниться.
Она не дала.
Рука двигалась — медленно, ритмично. Я видела, как полотенце шевелится, как его лицо меняется — сначала напряжение, потом блаженство. Он откинулся назад, глаза полуприкрыты, губы приоткрылись. Маргарита наклонилась — полотенце соскользнуло. Она взяла его в рот — глубоко, жадно. Алёша застонал — низко, протяжно, откинув голову к стене.
Я не могла отвести взгляд.
Слёзы текли ручьём. Боль в клиторе стала невыносимой — кольцо тянуло, рана горела, но тело предавало — влага хлынула сильнее, капала на пол, смешиваясь со слезами. Виктор смотрел — спокойно, с улыбкой. Дочери хихикали — тихо, перешёптывались, показывали пальцами. Алёша стонал — всё громче, бёдра дёргались. Маргарита отстранилась — резко, перехватила член у основания. Он дёрнулся, лицо исказилось — боль и неудовлетворённость. Он не сказал ни слова. Только выдохнул — тяжело, прерывисто.
Прошло время.
Член снова встал — твёрдый, пульсирующий. Маргарита легла на лавку — на спину, ноги раздвинула, полотенце сбросила. Она манила его пальцем — медленно, с улыбкой. Алёша забирался на неё — в миссионерской позе, вошёл одним толчком. Она застонала — громко, театрально. Он начал двигаться — ритмично, глубоко, лицо исказилось от удовольствия.
Оливия вдруг поднялась, полотенце сползло с бедра, обнажив гладкую кожу.
— Пива больше нет.
Голос её прозвучал капризно, почти детски, но в нём уже звенела та злость, которую я так хорошо знала. Она встала, босые ноги шлёпнули по мокрому дереву, и вышла — резко, толкнув дверь предбанника.
Я сидела на коленях, голая, поводок натянут к кольцу в стене, кольца в теле ныли при каждом вдохе. Слёзы текли тихо, капали на пол, смешиваясь с потом и влагой, которая сочилась по внутренней стороне бёдер. Дверь открылась. Оливия увидела меня мгновенно. Глаза её вспыхнули — яростью, презрением, возбуждением.
— Ленивая шлюха!
Ладонь ударила по щеке — резко, с хлёстом. Голова мотнулась в сторону, щека вспыхнула огнём, в ушах зазвенело. Слёзы хлынули сильнее, горячие, густые.
— Забыла служить хозяевам? Забыла своё место?
Она схватила меня за волосы — рванула вниз, заставив прогнуться ещё ниже. Боль прострелила по корням, кольцо в носу натянулось, хрящ заныл, слёзы потекли по подбородку.
— Бери поднос. Ползи в баню. На коленях. И не проливай ни капли, иначе порка будет хуже вчерашней.
Поднос был тяжёлым — холодное стекло, мокрые от конденсата кружки, пиво плескалось внутри, грозя выплеснуться. Я взяла его обеими руками — дрожащими, скользкими от пота и слёз. Поползла. Колени скользили по мокрому полу предбанника, потом по горячему дереву бани. Каждое движение отзывалось в теле — кольцо в клиторе болталось, тянуло нежную плоть вниз, рана горела, кровь и влага смешивались, капали на пол с тихим, стыдным стуком. Кольца в сосках оттягивали грудь, боль пульсировала в такт сердцебиению. Поводок волочился за мной, звякая о доски. Слёзы
Я не знаю что происходит