её ног. Она прижала мою голову к своему влагалищу — крепко, ладонью на затылке. Влага уже текла обильно, горячая, густая, солоноватая.
Я лизала — жадно, глубоко, стараясь угодить. Язык скользил по складкам, находил клитор, обводил кругами, потом проникал внутрь. Маргарита стонала — тихо, во сне, но всё громче. Бёдра сжимались вокруг моей головы, пальцы в кольце тянули сильнее — боль пульсировала в такт её движениям. Она кончила — резко, судорожно, тело выгнулось, влага хлынула мне на лицо, в рот, по подбородку. Я глотала — рефлекторно, давясь, слёзы текли по щекам, смешиваясь с её соками.
Маргарита расслабилась. Дыхание выровнялось. Потом — ступня. Твёрдая пятка упёрлась мне в лицо — сильно, безжалостно. Толкнула. Я слетела с кровати, упала на пол — на колени, потом на четвереньки. Щека горела от удара. Слёзы текли тише, но не останавливались.
Она отвернулась к стене. Простыня натянула на себя. Заснула снова — ровно, спокойно, как будто ничего не было.
Я сидела на полу несколько секунд — мокрая, дрожащая, с привкусом её во рту. Кольцо в носу ныло, клитор пульсировал под металлом, между ног всё горело от стыда и предательского жара.
Потом поползла обратно.
Дверь спальни закрылась за мной без звука. Холл. Моя каморка. Матрас. Я легла — свернувшись, лицом вниз, щека прижата к тонкой простыне. Слёзы впитывались в ткань. Вкус её всё ещё стоял во рту — солёный, густой, чужой.
Я не спала до утра.
Только лежала и думала: если я буду достаточно старательной... если буду достаточно покорной... может, однажды она позволит мне спать в нормальной кровати. Может, однажды перестанет звать меня «Мышкой» с такой насмешкой.
Как я однажды не дал скучать таксисту