вспыхнула, как вспышка. Я ахнула. Он улыбнулся — медленно, уголком рта.
Потом взял стальной обруч. Холодный, тяжёлый, с гравировкой, которую я не видела, но почувствовала, когда металл лёг на шею. Защёлкнулся с тихим, окончательным щелчком. Кольцо для поводка звякнуло — коротко, как приговор. Маргарита срезала веревки фиксирующие меня на столе.
Он не сказал больше ни слова.
Просто взял поводок. Пристегнул. Потянул.
Боль разлилась по всему телу — от носа, от сосков, от клитора, от шеи. Металл тянул, растягивал, напоминал о себе в каждой клетке. Слёзы текли не переставая. Пот лился по бокам. Влага между ног сочилась сильнее — предательская, горячая, густая.
Он потянул ещё раз.
Я поползла за ним — на четвереньках, с металлическим звяканьем колец, с болью в каждом движении, с вкусом крови и слёз во рту.
*****
Я лежала в своей узкой комнате прислуги, на тонком матрасе, который пах крахмалом и старой пылью. Свет единственной лампочки под потолком давно погас, но темнота не приносила облегчения — она только усиливала ощущения. Металл колец холодил кожу даже сквозь тонкую простыню. Кольцо в носу тянуло хрящ вниз при каждом вдохе, заставляя голову чуть наклоняться вперёд, словно я всё ещё стояла на четвереньках. Соски горели — меньшие кольца висели тяжёлым грузом, оттягивали кожу при малейшем движении, каждый вздох отзывался острой вспышкой. Но хуже всего было внизу. Огромное кольцо в клиторе пульсировало в такт сердцу — тяжёлое, неумолимое, растягивающее нежную плоть. Рана ныла непрерывно, кровь давно засохла коркой, но влага всё равно сочилась — горячая, густая, предательская, пропитывая простыню между бёдер.
Я не могла уснуть.
Каждый раз, когда я пыталась перевернуться, кольца напоминали о себе — лёгким покачиванием, лёгким трением о свежие ранки, лёгкой, но невыносимой болью. Слёзы текли тихо, без всхлипов — горячие, солёные, скатывались по вискам, впитывались в подушку. Вкус крови и его спермы всё ещё стоял во рту, горький, металлический, не уходил, сколько бы я ни глотала. А в голове — только одно: завтра он увидит. Алёша увидит меня такой — помеченной, сломанной, с кольцами в самых интимных местах, с ошейником, который не снять. И что он сделает? Отвернётся? Заплачет? Или... возбуждится? От этой мысли внутри всё сжималось — стыдом, страхом и чем-то горячим, что я ненавидела в себе.
Я лежала, не шевелясь, до самого утра.
Когда первые лучи света пробились сквозь узкое окошко под потолком, дверь открылась. Маргарита. Без слов. Только кивнула — на выход. Я встала на четвереньки — рефлекторно, без приказа. Поводок уже был пристёгнут к новому ошейнику. Она потянула — коротко, резко. Боль разлилась по всему телу — от носа до клитора. Я поползла за ней.
Баня находилась в отдельном крыле. Мы прошли через холодный коридор, потом по тёплым деревянным ступеням. Запах берёзы, пара и мокрого дерева ударил в лицо, когда она открыла дверь предбанника.
— На колени. Жди.
Она оставила меня у большого полупрозрачного окна — стекло матовое, но не полностью. Сквозь него всё было видно — силуэты, движения, лица. А меня — нет. Я сидела на коленях, голая, поводок пристёгнут к кольцу в стене, кольца в теле ныли при каждом вдохе. Влага сочилась по бёдрам — медленно, густо, капала на деревянный пол.
Внутри бани они уже были все.
Виктор — мощный, голый, с полотенцем на бёдрах, сидел на лавке, пил пиво из большой кружки. Маргарита — рядом с ним, тоже голая, полотенце едва прикрывало грудь и лобок, волосы мокрые от пара. Эмма и Оливия — близняшки, светлые волосы прилипли к плечам, полотенца на бёдрах, смеялись звонко, перебрасываясь шутками. И Алёша.
Новые испытания