— Ты можешь отказаться. Можешь сказать «нет». Но тогда... последствия тебе очень сильно не понравятся. Гораздо хуже, чем это. И они будут длиться гораздо дольше.
Я зарыдала громче — надрывно, всхлипы вырывались из горла, тело тряслось. Руки сами потянулись к паркету, ногти впились в дерево. Я смотрела на клеймо, потом на них — на Виктора, на Маргариту, на близняшек. Их лица были неподвижны. Никто не кричал. Никто не бил. Просто смотрели. Холодно. Терпеливо. Как будто ждали, пока я сама пойму.
Я боролась. Долго. Внутри всё кричало — это навсегда, это на лице, это не спрячешь под волосами, не закроешь макияжем, не сотрёшь лазером без шрамов. Это будет первое, что увидит любой человек. Это будет последнее, что увидит Алёша, если когда-нибудь вернётся. Это будет метка, которая скажет миру: я не человек. Я вещь.
Слёзы текли ручьём. Дыхание стало рваным, всхлипывающим. Кольца в сосках и клиторе натянулись от дрожи, раны вспыхнули новой болью. Между ног предательски сочилась влага — горячая, густая, капала на паркет с тихим, стыдным стуком. Я ненавидела себя за это. Ненавидела так сильно, что захлебнулась рыданиями.
Но взгляды... Эти взгляды давили сильнее любых цепей. Они не угрожали. Они просто были. И под ними я ломалась. Медленно. По кусочкам.
Я поползла к камину. Колени скользили по холодному паркету. Руки дрожали так сильно, что я едва взяла рукоять. Металл был ещё холодным. Я сунула его в огонь — глубоко, в самое сердце пламени.
Жар пошёл волнами. Металл сначала покраснел, потом стал почти белым. Я держала его, не выпуская, хотя ладони уже обжигало.
Поднесла к лицу.
Жар обдал кожу мгновенно — невыносимый, сушащий слёзы на щеках. Я зарыдала в голос — коротко, надрывно.
И прижала.
Сначала был просто жар. Потом — ослепляющая, белая боль. Кожа зашипела — громко, влажно. Запах горелого мяса ударил в ноздри — мой собственный, тошнотворный, сладковатый. Я закричала — голос сорвался на хрип. Тело выгнулось дугой, кольца натянулись, раны на клиторе и сосках вспыхнули огнём. Кровь из свежих проколов потекла по бёдрам, смешиваясь с влагой.
Клеймо выпало из рук. Звонко ударилось о паркет.
Мир поплыл. Тьма накрыла мгновенно.
Когда я очнулась, щека лежала на холодном дереве. Голова гудела, лоб пульсировал — как будто туда вбили раскалённый уголь. Запах гари всё ещё висел в воздухе.
Маргарита держала меня за волосы — крепко, но не больно. Подтянула вверх, заставила сесть на колени. Передо мной стояло зеркало — высокое, в тяжёлой раме.
Она повернула мою голову.
Клеймо было идеальным. Чёткие чёрные буквы на ярко-красном, вспухшем фоне. Кожа вокруг лопнула местами, кровь сочилась тонкими струйками, стекала по переносице, по щекам, капала на грудь.
СОБСТВЕННОСТЬ ВИКТОРА Л.
Маргарита наклонилась к моему уху. Дыхание её было горячим, спокойным.
— Ты наша сучка, — прошептала она медленно, почти ласково. — Полностью. Навсегда.
Пальцы её скользнули по моему лбу — легко, кончиками, собирая кровь. Поднесла их к моим губам. Я открыла рот рефлекторно. Слизнула. Вкус — солёный, металлический, с привкусом гари.
— Но ты очень быстро бегаешь, — продолжила она тем же ровным тоном. — Хоть и недалеко.
Она отпустила волосы. Я осела на пол, дрожа. Слёзы текли не переставая, смешиваясь с кровью.
— И это мы исправим.
Она кивнула Виктору.
Он встал — медленно, без спешки. Подошёл к камину. Взял другое клеймо — меньшее, аккуратное. На нём была всего одна буква и стрелка.
R
Он сунул его в огонь.
Я зарыдала снова — тихо, без сил, только всхлипы. Знала, куда оно пойдёт. На пятки. Чтобы каждый шаг напоминал: бежать нельзя. Только ползти.
Компания брата!