четвереньках, спина ныла, руки дрожали. Протирала пыль с мебели, полировала серебро, чистила камины — сажа въедалась в кожу ладоней, под ногти, в ранки от колец. Кровь сочилась тонкими струйками, капала на пол — я вытирала её той же тряпкой. Никто не говорил о побеге. Ни слова. Ни упрёка. Ни угрозы. Только взгляды — когда кто-то проходил мимо, останавливался на секунду, смотрел сверху вниз, холодно, спокойно, как на вещь, которая должна работать. Достаточно было этих взглядов, чтобы я опускала голову ниже и двигалась быстрее.
День тянулся бесконечно.
Колени стёрлись до крови, спина горела, кольца в клиторе и сосках тянули кожу при каждом наклоне, раны открывались снова и снова. Я не ела. Не пила. Только работала. Никто не хвалил. Никто не останавливал. Только смотрели — и этого хватало, чтобы страх сжимал горло сильнее любой цепи.
Вечер пришёл тихо, почти незаметно. Дождь давно утих, но в воздухе висела тягучая влажность, смешанная с запахом мокрой земли и дыма от камина. Меня привели в центральную залу — ту самую, с высоким потолком, тёмными панелями и огромным камином, в котором всегда пылал огонь. Пол холодный, паркет отполирован до зеркального блеска, каждый мой шаг на четвереньках отдавался тихим звяканьем колец — в носу, в сосках, в клиторе. Поводок волочился за мной, слегка позвякивая о дерево.
Они уже ждали.
Виктор сидел в глубоком кожаном кресле у камина — ноги расставлены широко, локти на подлокотниках, в руках бокал с коньяком, который он медленно покачивал. Маргарита стояла рядом, опираясь на спинку кресла, в чёрном шёлковом платье, волосы собраны высоко, губы чуть подкрашены — спокойная, как будто ждала начала спектакля. Эмма и Оливия полулежали на диване напротив — одна положила ноги на колени сестре, другая лениво водила пальцем по экрану телефона, но обе подняли глаза, когда я вошла. Взгляды их были холодными, любопытными, без злобы — просто интерес, как смотрят на насекомое под стеклом.
Никто не сказал ни слова сразу.
Маргарита сделала шаг вперёд. Наклонилась ко мне — не грубо, просто достаточно близко, чтобы я почувствовала тепло её тела и лёгкий запах её духов — тяжёлый, цветочный, с ноткой металла.
— Ты пыталась бежать, Мышка, — произнесла она тихо, ровно, без эмоций. — Это проступок. За побег положено наказание. Не просто порка или дополнительная ночь в подвале. Что-то... окончательное.
Она выпрямилась. Кивнула в сторону камина.
На чугунной решётке лежало клеймо — длинная стальная рукоять, на конце плоская пластина с вырезанными буквами. Я видела его раньше, в подвале, когда меня прокалывали.
Маргарита взяла клеймо за рукоять — легко, без усилий — и поднесла ближе к моему лицу, чтобы я могла разглядеть надпись. Буквы были чёткими, глубокими, перевёрнутыми для меня, но читаемыми:
СОБСТВЕННОСТЬ ВИКТОРА Л.
И ниже — ряд цифр. Номер телефона. Его номер.
— Это, — продолжила она тем же ровным тоном, — будет на твоём лбу. Навсегда. Чтобы каждый, кто увидит тебя — на улице, в магазине, в любом месте — знал, кому ты принадлежишь. Кому звонить, если ты снова потеряешься.
Слёзы хлынули мгновенно — горячие, густые, покатились по щекам, капнули на паркет. Я замотала головой — резко, отчаянно. Кольцо в носу дёрнулось, хрящ заныл болью.
— Нет... пожалуйста... нет... — голос сорвался на всхлип. — Не на лбу... я не... я не смогу... это же... навсегда...
Маргарита не улыбнулась. Не пригрозила. Просто смотрела — спокойно, сверху вниз.
— Ты сделаешь это сама, — сказала она. — Раскалишь клеймо в огне. Прижмёшь к своему лбу. Без посторонней помощи. Никто не будет тебя держать. Никто не будет прижимать твою руку.
как муж на ночь стал братом