И моё дыхание — рваное, всхлипывающее, с привкусом крови и слёз во рту.
*****
Месяц прошёл как в тумане — серый, тяжёлый, без счёта дней. Клеймо на лбу зажило коркой, потом корка отпала, оставив блестящий розовый шрам с чёткими чёрными буквами. Каждый раз, когда я случайно касалась его пальцами или видела отражение в полированном металле ведра, внутри всё сжималось — коротко, болезненно, как от старой раны, которую трогают слишком часто. Но привыкла. К боли привыкаешь быстрее, чем к надежде.
Ночь была душной. Я проснулась внезапно — сердце колотилось, будто во сне кто-то снова прижал клеймо к лицу. Матрас подо мной пах пылью и моим собственным потом. Кольца в теле ныли привычно: нос тянуло вниз, соски оттягивало при каждом вздохе, клитор пульсировал под тяжёлым грузом, рана давно затянулась рубцом, но металл всё равно тёрся, напоминая о себе с каждым движением.
Я встала на четвереньки — рефлекторно, без мысли. Колени уже не болели так сильно, как в первые недели; кожа огрубела, покрылась мозолями. Поводок остался в кольце у стены — сегодня его не пристёгивали на ночь. Я осторожно поползла к двери. Дверь моей каморки открывалась без скрипа — я давно научилась смазывать петли собственной слюной, когда никто не видел.
Холл был тёмным, только слабый свет луны пробивался сквозь высокое окно под потолком. Пол холодный, паркет гладкий, отполированный моими же ладонями и коленями за эти недели. Я подползла к выходной двери — массивной, дубовой, лакированной до блеска. Протянула руку. Пальцы коснулись прохладной поверхности. Дерево было гладким, почти живым под ладонью. Я провела по нему медленно, словно гладила лицо старого друга.
За дверью — ночь. Дождь. Свобода. Или псы. Или ещё что-то хуже.
Я вздохнула — тихо, надрывно. Слёзы навернулись, но не пролились. Развернулась. Поползла дальше.
Передо мной — дверь в спальню Маргариты. Тяжёлая, резная, с бронзовой ручкой. Я приподнялась на коленях, взялась за ручку обеими руками — дрожащими, холодными. Повернула медленно, миллиметр за миллиметром. Дверь поддалась без звука.
Внутри было темно, только лунный свет полосой падал через неплотно задёрнутые шторы. Запах — её запах: тяжёлые духи, смешанные с теплом тела, лёгкой испариной и чем-то сладковатым, женским. Маргарита спала на боку, лицом к стене. Простыня сползла, обнажив спину, бедро, ногу. Одна ступня свисала с края кровати — пальцы расслабленные, ногти аккуратно подкрашены тёмно-бордовым.
Я легла на пол — животом вниз, щека прижата к холодному паркету. Подползла ближе. Наклонилась. Язык коснулся её ступни — осторожно, едва касаясь. Кожа была тёплой, чуть солоноватой от ночного пота. Я лизала медленно — от пятки к пальцам, потом обратно, обводя каждый изгиб. Маргарита не просыпалась сразу. Только тихо, во сне, урчала — низко, удовлетворённо, как большая кошка.
Потом она шевельнулась. Ногу медленно подняла, поставила обратно на кровать. Простыня соскользнула ещё ниже. Она отвернулась к стене полностью, приподняла одну ягодицу — не резко, лениво, словно во сне. Открылся вид на её анус — тёмный, чуть влажный, расслабленный.
Я поняла.
Подползла выше. Припала губами. Язык коснулся складок — осторожно, кругами, мягко обводя кольцо мышц. Вкус — солоноватый, мускусный, с лёгкой горечью. Я ласкала медленно, старательно, проникая кончиком языка внутрь — неглубоко, но настойчиво. Маргарита начала увлажняться — сначала чуть-чуть, потом сильнее. Её дыхание стало глубже, прерывистым. Бёдра слегка подмахивали — толчками, навстречу моему языку.
Вдруг её рука метнулась назад. Пальцы вцепились в кольцо в моём носу — резко, боль прострелила до глаз, хрящ заныл. Она потянула — сильно, без предупреждения. Я ахнула, но не сопротивлялась. Меня затянуло на кровать — лицом вниз, между
Дочь зашла на работу