видел, как её тело бьётся в конвульсиях под ним, и это придавало его движениям ещё более садистской, размеренной точности. Он мог контролировать глубину, силу, ритм — и он делал это без тени сомнения, полностью сосредоточившись на собственном удовольствии, на том, как её узкое, сжатое горло обхватывает его. Звуки были уже не просто шлепками, а глухими, булькающими хрипами, вырывающимися из её перекрытого горла.
Она замечала эти различия с какой-то отстранённой, ледяной ясностью. Павел был как стихия: простой, грубый, неумолимый. Он использовал её тело как инструмент, и в этой простоте была своя чудовищная честность. С ним не нужно было притворяться — нужно было просто терпеть и ждать, пока он не насытится. Дима же был сложнее. В его нежности сквозил страх, неуверенность, но и какая-то жадность. Он словно хотел растянуть момент, прочувствовать каждую деталь, и в то же время боялся, что его желание слишком очевидно, что оно что-то испортит. Его осторожность была для неё почти обидной — напоминанием о том, что она всё же человек, а не просто дыра, что её можно «испортить». С Павлом же такой проблемы не существовало. Он портил её с каждым движением, и в этом был свой извращенный покой.
И её собственное тело реагировало на это по-разному. На грубость Павла оно отвечало онемением и глухой, тупой волной возбуждения где-то очень глубоко, под слоем боли. На робкую нежность Димы — предательским, более острым и постыдным теплом, сжатием мышц, которых она не могла контролировать. В обоих случаях она была лишь объектом, но объектом разного качества: для одного — упругим тренажёром, для другого — хрупкой, запретной игрушкой.
И в центре этого вихря, разрываемая между грубой силой и робкой жадностью, она всё дальше теряла себя, находя в этом потере странное, горькое и окончательное утешение.
Первую разрядку принёс Дима. Его долгие, нервные толчки вдруг участились, перешли в мелкую, неконтролируемую дрожь. Он прижался к ней всем телом, издал тихий, растерянный стон, и она почувствовала, как глубоко внутри, в её уже привыкших к растяжению и боли кишках, разливается волна тепла. Его оргазм был тихим, почти стыдливым, но объёмным. Он не пытался вытащиться сразу, а на несколько секунд замер, будто удивлённый самим фактом произошедшего, чувствуя, как её тело судорожно сжимается вокруг него.
Павел, наблюдавший за этим, лишь хрипло засмеялся.
— Ну что, слабак, уже? — пробормотал он, не останавливая своих мерзко-размеренных движений в её горле. Вид того, как его друг кончил, и звук его стони, видимо, стали последним толчком. Павел напрягся, его пальцы ещё сильнее впились в её волосы, и он, наконец, сорвался с ритма. Его толчки стали глубже, если это было возможно, и отрывистее. Затем он с силой вдавил себя в самую глубину её глотки и застыл. Густая, горькая и очень солёная сперма хлынула ей в горло мощными, пульсирующими толчками. Её так много, что она не успевала глотать. Жидкость переполнила рот, полезла через сжатые губы, вытекая по щекам и смешиваясь со слезами и старой слюной.
Когда он наконец вытащил свой залитый её слюной и его же семенем член, она лежала, задыхаясь и давясь. Инстинкт заставил её откашляться, выплюнуть часть, но большую часть она всё же проглотила, чувствуя, как эта чужая, тёплая субстанция обжигающим комком спускается в желудок.
Павел, тяжело дыша, с удовлетворением посмотрел на её перепачканное лицо. Дима, уже мягкий, выскользнул из неё, оставив после себя ощущение пустоты и медленно вытекающей теплоты.
Наступила короткая пауза, наполненная только их тяжёлым дыханием. Но не прошло и минуты, как Павел, всё ещё стоя на коленях у её головы,
Клуб "У фламинго"