грудь, чтобы "подготовить сосуд". Он спаривал меня часто, потому что хотел. "Время для нового помёта", — командовал он, ставя меня на четвереньках, входил сзади грубо. Его член растягивал влагалище до пределов, бьёт в шейку матки, заполняет её. Семя изливалось горячим потоком, заполняя, пульсируя внутри. "Чувствуешь? Я заполняю тебя. Я наполняю твою матку. Твоё тело создано для этого, Снежка". Его взгляд был полон страсти, руки сжимали бёдра, и я отвечала мяуканьем, чувствуя гордость от своей роли, нежность к его желанию, животную страсть — толчки отзывались эхом в матке, оргазм накатывал, матка сжималась, принимая семя. Я ползала за ним, чувствуя, как тело отвечает — соски твердеют, влага течёт, — и это было пиком наслаждения: я была племенной самкой, объектом для размножения, и от этой мысли внутри вспыхивала животная страсть, гордость от своей плодовитости.
Беременность повторилась спустя год, после того как первый ребёнок подрос и лактация стабилизировалась. Я лежала в клетке, чувствуя, как матка тяжелеет, и думала: "Это моя новая реальность. Рожать, кормить, быть племенной самкой". Тело привыкло — тошнота стала слабее, оргазмы чаще, и я чувствовала плодовитость как силу: я — кошка, дающая помёт, и это наполняло меня животной гордостью.
Роды второго ребёнка — девочки — прошли похожим образом: боль, трансформированная в блаженство под его руководством, дыхательные техники, спейс, где схватки становились волнами экстаза. Я вылизывала её, с той же дикой нежностью животного, и лактация хлынула сильнее — молоко стало обильнее, соски постоянно мокрые, готовые к кормлению.
Лактация усилилась после каждых родов. Мое молоко становилось более питательным, мое тело адаптировалось к производству достаточно молока для растущего помёта. Сцены кормления Алекса стали ритуалом: вечером, после детей, он ложился, и я подползала, сосок в его рот — молоко текло, тёплое, сладкое, его глотки вибрацией отдавались в груди, руки гладили живот, и я чувствовала себя источником его силы: тактильно — давление губ, тепло молока, распространяющееся; эмоционально — нежность, подчинение, гордость от его зависимости. Он шептал: "Твоё молоко — эликсир, Снежка. Без тебя я пуст", и его глаза были полны уязвимости, что углубляло мою покорность — я была необходима ему, как воздух.
Однажды вечером он вернулся раздражённым — переговоры на работе прошли плохо, его голос был резким, глаза тёмными. Он не сказал ни слова, просто схватил меня за ошейник, потянул на пол. "Раздвинь ноги, кошечка", — приказал он, и его руки были грубыми, сжимали бёдра с силой, оставляя синяки. Он вошёл резко, без подготовки, толчки были жёсткими, глубокими, и я мяукнула от боли-удовольствия. "Ты не хочешь? А мне плевать. Ты родишь мне еще одного, нравится тебе это или нет", — шептал он на ухо, его дыхание горячее, прерывистое, взгляд полный ярости и желания. Я знала, что это игра — наша игра, — но в этот момент покорность углубила сабспейс: тело сдалось, боль трансформировалась в блаженство, я прижималась к нему, мяукая, чувствуя гордость от того, что выдерживаю, нежность к его уязвимости, скрытой за грубостью. Его стоны смешивались с моими, и оргазм накрыл нас одновременно — его семя заполнило меня, горячее, пульсирующее, и в этот момент я почувствовала себя полностью его, источником его облегчения.
После спаривания я оставалась на четвереньках, позволяя его семени стекать по бедрам, смешиваясь с моей влагой, пока он гладил мою спину, мой живот, шептал мне, как я красива, как я его — его голос мягкий, глаза полны нежности, и это разбавляло грубость эмоциональной кульминацией: я чувствовала себя любимой в своей покорности.
Новая сцена: во время второй беременности он доил меня
Айгуль уже умеет!