его прикосновение снимало эту тяжесть лучше всего.
Я поднималась на колени рядом с ним.
Его руки брали меня за плечи — не резко, не требовательно. Тихо. Как берут что-то хрупкое. Поворачивали так, чтобы было удобно. Пальцы скользили по рёбрам, по изгибу талии, которая теперь потеряла свою прежнюю чёткость, — медленно вверх.
Когда его ладони накрывали грудь — обе, сразу, — я вздрагивала. Тепло его рук и тяжесть молока внутри встречались, и по телу шла волна, которая была одновременно облегчением и желанием. Он держал — просто держал, не двигаясь, — и я чувствовала, как внутри отпускает. Как что-то перестаёт сжиматься.
Потом — медленное движение. Пальцы смыкались осторожно, мягко.
Молоко шло легко — тонкими тёплыми струйками, — и каждый раз меня накрывало одно и то же ощущение: не унижение, не покорность. Отдача. Как будто тело наконец получало разрешение сделать то, для чего оно было создано.
Я мяукала. Тихо, монотонно, почти как мурлыканье. Закрывала глаза.
Он говорил что-то — негромко, ровно. Иногда — моё имя. Иногда — просто «хорошо», «хорошая девочка», те два слова, которые всё ещё попадали прямо в то место, куда не добирался больше никто.
* * *
Однажды он попробовал сам.
Не как эксперимент. Как что-то личное, что он решил молча и не объяснял.
Его губы коснулись соска — осторожно, первые секунды почти вопросительно. Я застыла. Это было совсем другое ощущение, чем руки: горячее, влажное, живое. Его дыхание на коже. Его рот, который я знала иначе — в поцелуях, в приказах, в словах, — теперь был здесь, в самом тихом, самом уязвимом месте.
Молоко пошло легко — теплее, чем обычно, как будто тело торопилось отдать.
Я положила руку ему на голову — это движение пришло само, я не думала. Просто — положила. Пальцы в его волосах. Он не убрал мою руку. Не поправил позу. Остался как был.
Мы сидели тихо. Снаружи шёл дождь — длинный, осенний, без ветра. Колокольчик на моём ошейнике не звенел.
Я думала: это не игра. Это не доминирование. Это что-то другое, для чего я не знаю названия. Что-то очень старое. Что-то, что существовало задолго до всех ролей и правил и ошейников.
Просто двое. Просто тепло. Просто молоко, которое одно тело даёт другому.
Когда он поднял голову, его глаза были закрыты секунду дольше, чем нужно. Когда открыл — посмотрел на меня. Не как Хозяин. Просто — посмотрел.
— Спасибо, — сказал он тихо.
Это слово меня застало врасплох. Он почти никогда не говорил «спасибо» — не потому что был жестоким, а потому что у них с Хозяином был другой язык, без этого слова.
Я ответила довольным мяуканьем.
Он улыбнулся. Редко — он улыбался редко. Но когда улыбался, это было настоящим.
* * *
V. Рождение
Роды начались ночью — внезапно и очень тихо, как бывает с вещами, которые долго готовились.
Я проснулась от ощущения, которое не сразу поняла. Не боль. Сначала — просто давление. Что-то внутри собиралось, концентрировалось, искало выход. Я лежала неподвижно и слушала.
Потом пришла первая схватка.
Это было не то, что я представляла. Не взрыв — волна. Долгая, нарастающая, накрывающая изнутри. Она шла от самого низа живота вверх, через поясницу, через позвоночник, — и в ней было что-то похожее на сабспейс: та же потеря внешнего, то же сужение мира до одной точки. Боль была настоящей. Но и она — как всегда, в любой боли, которую я переживала здесь, — несла в себе что-то освобождающее. Как будто тело говорило: это важно. Это — главное.
Я разбудила его.
Не словами — громким мяуканьем.
Он проснулся сразу — он всегда просыпался сразу — и посмотрел на меня.
Сладкие Лесбияночки...