же все как на подбор — худые, накачанные губы, ноги от ушей. Ходят по выставкам, строят глазки командировочным. А ты у меня — видный, успешный, с деньгами. Для них ты как лакомый кусочек.
— Тина...
— Я серьёзно, Стас! — она уже не шутила. В голосе звенели металлические нотки, те самые, которые я знал слишком хорошо: — Я же знаю эти выставки. Банкеты, фуршеты, знакомства. А вечером в гостинице скучно, выпил немного — и готово дело.
Я молчал, глядя на неё. Она прищурилась.
— И вот что я тебе скажу, — она понизила голос, глядя мне прямо в глаза: — Ты даже не думай, что я не узнаю. Я сразу почувствую. Мгновенно. Даже если ты просто посмотришь на кого-то не так. Даже если просто подумаешь. Я пойму.
— Телепатия?
— Не смейся. Я серьёзно. У меня на это нюх. И если ты там... — она замялась, подбирая слово: — Если ты мне там изменишь, я это почувствую. И тогда не знаю, что с тобой сделаю!
Она смотрела на меня в упор, и в этих серо-голубых глазах не было ни капли игры. Только холодная, спокойная решимость.
— Тина, — я взял её за руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы: — Я еду туда работать. Смотреть технику, договариваться о поставках, жать руки партнёрам. Всё. Никаких банкетов до утра, никаких фуршетов, ничего. Только работа и гостиница.
— И ты будешь один в номере.
— Один.
— С телевизором.
— С телевизором.
— И с минибаром.
— Тина, я не пью в командировках.
— Ладно, — сказала она: — Верю. Но смотри мне.
— Я понял.
— Повтори.
— Если я там изменю, ты сразу поймёшь. Почувствуешь. Даже если просто посмотрю.
— Хорошо, — она кивнула, удовлетворённая: — Запомнил?
— Запомнил.
Она ещё несколько секунд смотрела мне в глаза — проверяла, искала что-то там, в глубине. Потом улыбнулась, чмокнула меня в губы и легко соскочила с тахты.
— Пойду в душ, — сказала она, подбирая с пола свой красный халат: — Завтра с утра в академию, курсовую сдавать.
— Иди.
Она ушла в ванную. Я слышал, как зашумела вода, как она напевала что-то себе под нос — уже привычный ритуал. А сам лежал на тахте, глядя в потолок, и прокручивал в голове наш разговор. "Сразу почувствую" — надо же такое придумать. Но с ней никогда не поймёшь, шутит она или всерьёз.
Минут через десять вода стихла. Тина вышла из ванной уже одетая — в джинсах, тонком свитере, с чуть влажными волосами, собранными в небрежный пучок. От неё пахло гелем для душа и свежестью, но это был уже запах прощания.
— Я готова, — сказала она.
Я встал, подошёл к ней, обнял. Поцеловал в макушку, в висок, в уголок губ.
— Я буду скучать, — сказал я.
— Я тоже. Но помни: я всё чувствую.
Она улыбнулась, чмокнула меня в ответ и выскользнула в прихожую. Я слышал, как она одевается, как звенит ключами, как открывается входная дверь.
Дверь хлопнула. Шаги затихли внизу. Я остался один.
Некоторое время я просто стоял посреди комнаты, прислушиваясь к тишине. Потом вздохнул и пошёл в душ.
В ванной ещё пахло ею — гелем для душа, шампунем, чем-то тёплым, женским. Я включил воду — горячую, почти обжигающую. Стоя под струями, я тщательно мылся, смывая с себя всё: её запах, наши запахи, пот, слюну, сперму — всё, что могло бы выдать меня дома. Мылся долго, с мылом, с гелем, снова с мылом. Тёр кожу мочалкой, пока она не стала красной.
Выключив воду, я взял полотенце — чистое, из шкафа — и вытерся насухо. Потом открыл шкафчик
как то давно