почти до самого горла, и я чувствовал, как напрягаются мышцы, как она сдерживает рвотный рефлекс, как ей это нравится — чувствовать меня так глубоко.
— Тина, — выдохнул я: — Сейчас.
Она ускорилась. Задвигала головой быстрее, ритмичнее, рукой дрочила ствол в такт движениям губ. Я чувствовал, как поднимается волна — от яиц к основанию члена, оттуда к головке, горячая, неудержимая.
Я кончил ей в рот. Она почувствовала первым ударом — горячо, неожиданно много, и на секунду замерла, но сразу задвигалась снова, ритмично сжимая губами пульсирующий член. Сперма заполняла рот — она не глотала сразу, держала, позволяя растекаться по языку, по нёбу, смешиваться со слюной. Потом потекла — из уголка губ тонкой струйкой по подбородку вниз, на грудь. Белое пятно расползлось по коже, тягучая нитка повисла между подбородком и ключицей. Она не вытирала, не останавливалась, продолжала работать языком, собирая остатки. Член дёргался уже мельче, реже, последние капли вытекали почти невидимо — она слизывала их, высасывала дочиста.
Только когда я обмяк, когда последние судороги стихли, она медленно выпустила член. Облизнула губы, провела языком по головке — уже без спешки, для удовольствия. Потом села, глядя на меня.
Губы влажные, блестящие. Подбородок в разводах, на груди — белое пятно, которое медленно стекает к животу. Она провела пальцем по груди, собрала то, что стекло, поднесла к глазам, разглядывая тягучую каплю на подушечке. Белая, густая, с перламутровым отливом в свете лампы.
Улыбнулась. Отправила в рот. Прикрыла глаза на секунду, смакуя.
— Хорошая сегодня порция, — сказала просто.
Я притянул её к себе, поцеловал в губы — чувствуя на них свой собственный вкус, солоновато-горьковатый, знакомый. Она отвечала на поцелуй, не морщась, не спеша вытереться. Ей нравилось целоваться после минета — говорила, что это интимно, что так она чувствует меня даже глубже, чем когда я внутри.
Тина уткнулась носом мне в шею, прижалась всем телом. Мы лежали, обнявшись, и я чувствовал, как медленно уходит последнее напряжение, как по телу разливается та особенная, глубокая усталость, которая бывает только после хорошего секса. Член приятно ныл, опавший, опустошённый, удовлетворённый.
За окном совсем стемнело. Липы шумели под ветром, где-то во дворе мяукали кошки, в соседней квартире играла тихая музыка — латышское радио, какая-то старая эстрада. Тина дышала ровно, глубоко, засыпала.
Я смотрел в потолок с лепниной, слушал её дыхание, вспоминал, как мы познакомились, как первый раз пришли сюда, как всё начиналось. Уже год. Много или мало — непонятно. Но каждый вторник и четверг я возвращался сюда, к ней, к этому телу, к этим глазам, к этому голосу.
***
— Во вторник? — спросила Тина, прижимаясь щекой к моей груди. Её палец лениво вычерчивал круги у меня на животе, спускаясь всё ниже, к тому месту, которое после двух оргазмов пока отдыхало, но уже начинало подавать признаки жизни.
— В этот не получится, — я вздохнул, запуская руку в её волосы: — В понедельник до конца недели в Москву. Выставка строительной техники.
Она замерла. Палец остановился. Потом она подняла голову и посмотрела на меня — глаза уже не сонные, а острые, как у кошки, заметившей мышь.
В Москву, значит, — протянула она. Голос стал чуть ниже, чуть тягучее.
— Именно.
— И надолго?
— До пятницы.
Она села на тахте, подобрав под себя ноги. Красный халат распахнулся, открывая грудь, живот, бёдра, но она даже не заметила — вся её внимание была прикована ко мне.
— Стас.
— Тина.
— Ты там смотри мне.
— В каком смысле?
Она подалась вперёд, упёрлась пальцем мне в грудь. Ноготь, накрашенный бледно-розовым, оставил белую полоску на коже.
Месть Марины