я выдавил на него немного смазки — скользкой до невозможности, прозрачной, как гель. Размазал по всей длине, от тонкого кончика до широкого основания. Потом добавил ещё — люблю, чтобы было много, чтобы текло, чтобы она чувствовала эту влажную скользкость.
— Готова? — спросил я, приставляя вибрирующий кончик к анусу.
— Да, — выдохнула она в подушку: — Давай.
Я надавил легонько. Конус вошёл сразу — тонкий кончик проскользнул легко, почти незаметно для неё. Тина только вздохнула глубже. Я вводил медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг скользкого силикона. Конус уходил всё глубже, расширяясь, растягивая её, подготавливая.
Я замер на секунду, давая ей привыкнуть. Потом ввёл ещё — до самого широкого места, где диаметр был почти четыре сантиметра. Там конус вошёл туго, с усилием, и Тина застонала — глухо, протяжно, уткнувшись лицом в подушку.
— Всё? — спросил я.
— Всё, — выдохнула она: — Подожди... Привыкай...
Я держал конус, медленно двигая. Тина дышала глубоко, расслаблялась, привыкала к ощущению наполненности. Прошло секунд тридцать — она шевельнулась, подалась назад, насаживаясь на конус ещё сильнее.
— Вытаскивай, — сказала она: — Я готова.
Я начал выводить конус — медленно, так же осторожно, как вводил. Тина выдыхала с каждым миллиметром, и когда узкий кончик вышел полностью, она вздрогнула всем телом, выгнулась.
Я отложил конус в сторону. Анус был растянут, влажен от смазки, приоткрыт — маленькое розовое отверстие, которое ждало меня. Я пальцем проверил готовность. Тина застонала громче, задвигала задом, насаживаясь на мой язык.
— Хватит дразнить, — выдохнула она: — Иди уже.
Я выпрямился, взял член в руку. Он стоял твёрдо, налитой до предела, с выступившей на головке прозрачной каплей. Я провёл головкой по анусу, собирая остатки смазки, смешивая их со своей смазкой. Потом приставил.
Надавил.
Головка вошла сразу — туго, горячо, до боли приятно. Благодаря подготовке — почти без сопротивления, но я всё равно чувствовал, как тесно, как плотно её мышцы обхватывают меня. Тина застонала в подушку, но не отдёрнулась, наоборот — подалась назад, насаживаясь глубже.
Я входил медленно, чувствуя, как стенки раздвигаются, сжимаются, пульсируют вокруг члена. Глубже. Ещё глубже. Пока яйца не коснулись её промежности.
Я замер на секунду, привыкая к этому ощущению. Там было совсем другое тепло — плотнее, уже, невыносимо тесное, чем во влагалище. Другая текстура, другое сжатие. Я чувствовал, как её мышцы пульсируют вокруг меня, сжимаются, расслабляются, снова сжимаются — в такт её дыханию, в такт моему сердцу.
Я начал двигаться. Сначала медленно, почти выходя и снова входя, давая ей привыкнуть к ритму. Потом быстрее, глубже, вбиваясь в неё так, что тахта начала поскрипывать и съезжать по паркету.
Она стонала уже не в подушку — в голос, хрипло, срываясь на крик. Каждый мой толчок выбивал из неё новый звук — то низкий, протяжный, то высокий, почти визгливый. Я наклонялся, целовал её спину, лопатки, затылок, не прекращая движений.
— Стас, — выдыхала она между стонами: — Стас, так хорошо... Так глубоко...
Я чувствовал, как напрягаются её мышцы, как она сжимает меня изнутри, как её тело принимает, вбирает, держит. И вдруг я ощутил, что что-то меняется.
Её дыхание сбилось, стало поверхностным, частым. Она замерла на секунду — и потом начала кончать.
Тело выгнулось так сильно, что я испугался — не сломается ли позвоночник. Она закричала — не застонала, не завыла, а закричала высоким, почти нечеловеческим голосом, уткнувшись лицом в подушку. Крик перешёл в визг, визг — в хрип, и всё это время её мышцы сжимались вокруг моего члена с такой силой, что я боялся, что меня вытолкнет наружу.
Ничего личного - только бизнес