Они закончили одеваться, собрали свои пакеты, проверили, ничего ли не забыли. Подошли к кровати, и я почувствовал, как от них теперь пахнет не духами, а просто тёплой одеждой, свежестью зимней ночи и той особенной домашностью, от которой на душе становится тепло.
Алёна наклонилась и чмокнула меня в щёку — коротко, по-дружески, но в этом жесте было столько тепла, что я на секунду забыл об усталости.
— Отдыхай, Стас, — сказала она тихо: — Ты классный. Правда. Таких клиентов редко встретишь.
— Редкий экземпляр, — подтвердила Лера, наклоняясь с другой стороны и целуя меня в другую щёку. Её губы были тёплыми, мягкими. — Мы тебя запомним. И ты нас не забывай.
Я хотел что-то ответить, сказать, что и я их не забуду, что эта ночь была невероятной, что они — лучшие, что... Но язык уже не слушался, а глаза слипались окончательно и бесповоротно. Только кивнул и улыбнулся, наверное, глупо и сонно, как пьяный, хотя коньяк уже давно выветрился.
Я стоял перед ними абсолютно голый, даже не пытаясь прикрыться — в этом не было смысла. Они уже видели всё, что можно, и не раз. Две девушки в зимней уличной одежде, с шапками на головах, с помпонами, с тёплыми шарфами, обмотанными вокруг шей, — и я, совершенно нагой, босой, с сонным лицом и слипающимися глазами. Контраст был настолько сюрреалистичным, что даже сквозь пелену усталости я это осознавал.
Алёна уже взялась за ручку двери, когда Лера вдруг обернулась, замялась на секунду, и я увидел в её карих глазах ту самую искорку — не игривую, а скорее смущённую, как у школьницы, которая стесняется попросить.
— Слушай, Стас, — сказала она тихо, переглянувшись с Алёной. — А можешь дать тысячу рублей? На такси. Мы свои баксы оставим на чёрный день. До дома далеко, а метро уже закрыто.
Я посмотрел на них — на две укутанные фигурки у порога, на их замерзшие носики, на руки, спрятанные в карманы. И вдруг улыбнулся — широко, искренне, откуда-то изнутри, где ещё теплились остатки сил.
Порылся в кармане джинсов, которые валялись на полу, нащупал бумажник. Достал не одну, а две тысячные купюры и протянул им.
— Возьмите две, — сказал я, и голос мой прозвучал хрипло, но твёрдо. — Для каждой отдельно. Чтобы каждая на своём такси поехала. Нечего вам тесниться.
Алёна и Лера переглянулись — и вдруг обе расхохотались. Звонко, заливисто, как девчонки, которые услышали самую лучшую шутку в своей жизни. Лера даже за живот схватилась, прислонившись к косяку, Алёна утирала выступившие от смеха слёзы.
— Ну ты даёшь, — выдохнула Алёна, принимая деньги. — Два такси! Для каждой!
— А что? — я пожал плечами, чувствуя, как на губах расползается глупая, но счастливая улыбка: — Каждая из вас этого заслужила.
Лера подошла ко мне, и снова чмокнула в щёку — быстро, тепло, почти по-сестрински.
— Ты золото, Стас, — сказала она.
Алёна сделала то же самое с другой стороны.
Они вышли в коридор, и дверь за ними закрылась. В прихожей ещё какое-то время слышались их шаги, приглушённый смех, потом голос Леры: "Два такси! Ты представляешь?" — и снова взрыв хохота. Потом хлопнула входная дверь, и всё стихло.
Я стоял посреди комнаты, голый, босой, счастливый и бесконечно уставший. Посмотрел на разбросанные вещи, на сбитые простыни, на пустые бутылки, на гору конфет и фруктов, которые мы так и не съели. И почему-то именно в этот момент — стоя в полном одиночестве, без них, без шума, без секса — я понял, что запомню эту ночь навсегда.
"Женечка"