столько знакомого, родного, что у меня внутри всё сжалось.
Когда такси остановилось, она не стала ждать, пока я выйду — сама открыла дверь и скользнула внутрь, на заднее сиденье. И только тогда я смог рассмотреть её лицо.
Глаза — те самые, цвета утреннего тумана над Даугавой, с хитринкой, которая никогда не исчезала, даже когда она злилась. Сейчас в них было столько всего: и радость, и любопытство, и тот особенный блеск, который появлялся только при встрече после разлуки. Губы чуть тронуты блеском, приоткрыты в улыбке. На щеках — лёгкий румянец то ли от ветра, то ли от нетерпения.
Она пахла своими духами — теми, которые я помнил наизусть, которые для меня были запахом её кожи, её волос, её самой. Тёплыми, чуть сладкими, с нотками чего-то неуловимо свежего.
Я смотрел на неё и думал, что после всех этих московских красавиц — после Алины с её раскосыми глазами, после Оли с её пятой грудью, после Алёны и Леры, после рыжей Сони — именно она, Тина, была самой красивой. Не потому, что лучше сложена или умеет больше, а потому, что это была она.
Она перехватила мой взгляд и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени.
— Что смотришь? — спросила тихо.
— Соскучился, — ответил я, и это было чистой правдой.
Я смотрел на неё и думал, что после всех этих московских красавиц — после Алины с её раскосыми глазами, после Оли с её пятой грудью, после Алёны и Леры, после рыжей Сони — именно она, Тина, была самой красивой. Не потому, что лучше сложена или умеет больше, а потому, что это была она. Моя.
Она перехватила мой взгляд и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени.
— Что смотришь? — спросила тихо.
— Соскучился, — ответил я, и это было чистой правдой.
Я потянулся к ней и поцеловал. Сначала осторожно, пробуя на вкус её губы — знакомые, тёплые, чуть сладковатые от блеска. А потом она ответила, и поцелуй стал жадным, глубоким, с привкусом нетерпения. Её пальцы сжались на моей куртке, притягивая ближе, язык скользнул в мой рот, и я снова вспомнил, как она умеет целоваться — так, что забываешь, где ты и кто ты.
Таксист кашлянул, трогаясь с места, но нам было всё равно. Мы целовались, не размыкая губ, и я чувствовал, как её дыхание сбивается, как она дрожит в моих руках.
Когда мы оторвались друг от друга, она прижалась щекой к моей груди, и я снова вдохнул запах её волос. Тот самый, который не мог забыть все эти дни.
А потом она подняла голову, посмотрела мне в глаза с прищуром и прошептала чуть слышно, почти касаясь губами моего уха:
— Признавайся, изменял мне?
Я замер на секунду. Вопрос повис в воздухе — лёгкий, почти шутливый, но с той самой ноткой, за которой чувствовалась настоящая Тина. Та, что ревновала дико, иррационально, до скандалов и слёз. Та, которая верила, что способна почувствовать измену за сотни километров.
Я усмехнулся, провёл рукой по её волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо.
— Ты же говорила, что сразу почувствуешь, если я изменю, — ответил я тихо: — Вот и чувствуй.
Она прищурилась ещё сильнее, вглядываясь в мои глаза, будто пыталась прочитать там правду. Потом вдруг улыбнулась — той самой хитрой улыбкой, которую я так любил — и ткнула меня пальцем в грудь.
— Хитрый, — сказала она: — Ладно, дома разберёмся.
И снова прильнула ко мне, пряча лицо. Я обнял её крепче, чувствуя, как её тело расслабляется, прижимаясь ко мне
Несколько НАШИХ часов