Категории: Измена | Зрелые
Добавлен: 10.03.2026 в 01:54
— настороженные. Она посмотрела на него долго, молча, как будто искала на нём следы чего-то чужого: запаха чужой квартиры, чужих духов, чужой женщины. Потом просто кивнула:
— Ужин на столе. Садись.
Голос был ровный, но в нём сквозила та самая тревога, которую она пыталась скрыть весь день. Лёха заметил — она почти не разговаривала, отвечала односложно, двигалась по кухне механически: налила ему суп, положила хлеб, налила чай. Ни вопросов «где был?», ни «почему не ночуешь?». Только молчаливый, тяжёлый взгляд, когда думала, что он не видит.
Иван Петрович сидел за столом уже с тарелкой — в старой майке, с газетой в руках, как всегда. Он поднял глаза на сына, хмыкнул одобрительно:
— Ну наконец-то явился. А то мать уже извелась.
Лёха сел напротив матери, улыбнулся — спокойно, по-сыновьи:
— Да всё нормально, пап. Просто у друга засиделся, проекты, всё такое.
Отец кивнул — ему хватило. Он не из тех, кто копает глубже. Тамара же только опустила глаза в тарелку, поковыряла ложкой в супе, но почти не ела. Её молчание было красноречивее любых слов. Лёха чувствовал его — как электрическое поле: она ждала. Ждала, что он подойдёт ближе, что коснётся её незаметно, что снова устроит тот «сон», от которого она просыпалась с мокрыми простынями. Но сегодня он решил не играть. Отец дома, да и сам Лёха хотел просто понаблюдать — посмотреть, как она будет мучиться от ожидания, от разочарования, от пустоты между ног.
Ужин прошёл почти без разговоров. Иван Петрович включил телевизор — какой-то старый фильм про войну, громко, чтобы заглушить тишину. Тамара убирала со стола молча, Лёха помог — собрал тарелки, отнёс в раковину. Когда их руки соприкоснулись над мойкой, она вздрогнула — едва заметно, но он почувствовал. Она подняла глаза — в них была смесь надежды и страха. Он улыбнулся уголком рта. Потом ушёл в свою комнату.
Тамара осталась на кухне одна. Вымыла посуду, вытерла руки полотенцем, постояла у окна, глядя на мокрый двор. Внутри всё ныло — знакомо, тоскливо. Она ждала весь день: ждала, что вечером, когда муж уснёт, «сон» вернётся. Ждала языка между ног, ждала толчков, ждала того оргазма, от которого кричать хотелось. Но Лёха был дома — обычный, тихий, сын. И ничего не происходило.
Она легла спать около одиннадцати — рядом с мужем, который уже похрапывал. Повернулась на бок, подтянула колени к груди. Тело было напряжено, как струна. Она ждала — прислушивалась к каждому шороху в квартире. Но тишина. Только храп мужа да тиканье часов.
Разочарование пришло горьким комом в горле. Она зажмурилась, уткнулась лицом в подушку.Тело, которое ещё вчера горело, теперь лежало холодным, обиженным. Она уснула — тяжело, без снов, с ощущением, что её бросили.
А Лёха в это время лежал в своей комнате — не спал. Сидел на кровати, медальон в ладони, думал о Диме и Алине.
О том, как Дима смотрел на свою мать сегодня утром — жадно, не отрываясь, с бугром в трусах. О том, как Алина стояла голая по пояс, прикрываясь руками, но не сразу, а как будто нарочно давая сыну время насмотреться. О том, как за завтраком Дима не мог отвести глаз от её груди, когда Лёха расстёгивал блузку, когда соски торчали, когда она кончала под столом, кусая губу до крови.
Лёха чувствовал возбуждение — от мысли, что Дима теперь тоже в игре. Что он видел, как мать кончает от невидимого, и это его завело. Что, возможно, Дима тоже будет ждать — не просто смотреть, а... хотеть.
Под утро Лёху мучили сны — яркие, влажные, липкие.
Всего лишь ночь