Резко взмахнула руками, пытаясь удержаться, и упала на колени и локти прямо на коврик. Ноги разъехались в стороны — писька раскрылась предательски широко, всё на виду: влажные складки, маленький клитор, который уже чуть набух от напряжения и стыда.
Макс, сидевший на полу с конструктором, замер. Глаза округлились.
— Ух ты… — вырвалось у него тихо, почти восхищённо.
Ханна резко обернулась от плиты.
— Макс!
Джо оторвался от телефона, посмотрел секунду, потом кашлянул и отвернулся к стене.
Марта, всё ещё на четвереньках, замерла. Лицо горело. Она медленно подтянула ноги, села на коврик, обхватила колени руками и наконец натянула леггинсы до конца, уже сидя. Футболку с котиком надела молниеносно, не поднимая глаз.
В комнате повисла тишина, только шипение масла на сковородке.
-
Марта стояла у стола, держа в руках маленькую миску с горячим томатным соусом — густым, чуть сладковатым, который Ханна только что сняла с огня. Она тянулась через стол, чтобы поставить миску ближе к тарелкам, когда Ханна вдруг резко повернулась — будто случайно, но локтем точно задела руку дочери.
Миска качнулась. Горячий соус выплеснулся вперёд — не весь, но достаточно, чтобы толстая красная струя шлёпнулась прямо на серые леггинсы Марты, чуть ниже пупка. Ткань моментально потемнела, пропиталась, и соус начал медленно стекать вниз — по внутренней стороне бёдер, по выпуклости между ног, где и без того всё было обрисовано слишком отчётливо.
Марта ахнула, отскочила назад. Руки инстинктивно прижались к мокрому пятну.
— Мама!
Ханна посмотрела вниз, приподняла бровь. Голос спокойный, почти ласковый, но с той же иронией, что и раньше:
— Ну значит судьба, да? Давай снимай. Пока не въелось. Макс в ванной, туда не пойдёшь, а стоять в соусе до ночи — тоже не вариант.
Марта замерла. Глаза метнулись к Джо — тот всё так же сидел на диване, телефон в руках, но теперь даже не притворялся, что смотрит в экран. Взгляд тяжёлый, внимательный, джинсы между ног натянуты ещё сильнее, чем полчаса назад — бугорок теперь пульсировал едва заметно.
Она сглотнула. В груди мешались стыд и что-то горячее, злое, почти вызывающее. Пальцы сами потянулись к резинке леггинсов.
— Ладно, — сказала тихо, но твёрдо. — Смотрите, раз так хотите.
Она потянула ткань вниз — медленно, чтобы не размазать соус ещё больше. Леггинсы сползали тяжело, цепляясь за влажную кожу. Сначала открылись бёдра — бледные, чуть дрожащие. Потом полностью обнажилась писька: уже припухшая от всего, что было сегодня, большие губы блестели — то ли от соуса, то ли от того, что под ним накопилось за вечер. Клитор маленький, но напряжённый, торчал наружу, как крошечная горошинка. Соус стекал по внутренней стороне бёдер, капал на пол, оставляя красные дорожки.
Марта стянула леггинсы до щиколоток, переступила через них, выпрямилась. Теперь снизу она была полностью голая — только старая футболка с котиком, которая едва доходила до верхней части лобка. Соски стояли торчком, проступая сквозь ткань ещё заметнее.
Она посмотрела на Ханну прямо, глаза блестели.
— Ну? Довольна?
Ханна не ответила сразу. Только медленно провела взглядом по голой нижней половине тела дочери — от мокрых бёдер вверх, к напряжённой щели, потом к лицу. Внутри неё уже всё решилось: она хотела этого. Хотела, чтобы Джо смотрел именно так, как сейчас — жадно, тяжело дыша, с рукой, которая уже незаметно легла на ширинку и чуть сжала. Хотела, чтобы ночь, которую она ему обещала, началась именно с этого — с запаха томатного соуса, смешанного с запахом возбуждённой девочки, с тишины, в которой слышно только, как Джо сглатывает.
Но вслух она сказала другое. Голос низкий, почти шёпотом:
Десять писем. Часть I. Письмо пятое