приятно, что он смотрит. Что не может оторваться. Что стоит вот так, с открытым ртом, и маленький член в трусиках уже твёрдый, как камешек.
Она наконец повернулась, посмотрела на него сверху вниз. Глаза блестели.
— Иди стели себе простыню. Быстро.
Макс кивнул, но двигался медленно, как загипнотизированный. Подошёл к раскладушке, которую она только что разложила, взял простыню из стопки на полке. Пока он неловко заправлял края, Марта стояла рядом — нарочно близко, чтобы он видел всё: как футболка липнет к соскам, как между ног снова проступает влага, как она чуть покачивает бёдрами, будто невзначай.
За занавеской всё ещё шло своё — стоны Ханны стали громче, Джо рычал что-то неразборчивое, пружины скрипели в бешеном ритме. Занавеска колыхалась, будто живая.
Марта наклонилась к Максу, чтобы поправить простыню у него в ногах — снова нагнулась, снова всё открыто. Прошептала ему на ухо, почти касаясь губами:
— Если будешь пялиться — расскажу маме, что ты подглядывал. Понял?
Макс только кивнул, глаза огромные. Но когда она отвернулась, он снова уставился — жадно, не отрываясь, пока она шла обратно к своей кровати.
Она легла, легла на бок, спиной к нему, подтянув колени к груди. Но ноги чуть раздвинуты — нарочно. Чтобы он видел. Чтобы не мог не смотреть.
Макс забрался под простыню, лёг на спину, но глаза не закрывал. Только дышал чаще. Маленькая рука незаметно скользнула под трусики.
В комнате запахло — густо, сладко-солёно, смешанно с томатным соусом и потом. За занавеской кто-то кончил — громко, протяжно. Потом второй.
Марта закусила губу и медленно провела пальцем по себе ещё раз. Тихо, чтобы Макс слышал только её дыхание.
—
Марта лежала на своей узкой кровати, свернувшись на боку, колени подтянуты к груди, но ноги всё равно чуть раздвинуты — не полностью, но достаточно, чтобы Макс, лёжа на своей раскладушке в двух метрах, мог видеть тёмную влажную щель между ними, если повернёт голову. Она не смотрела на него, глаза закрыты, но знала, что он смотрит. Знала по тому, как скрипит его матрас — едва заметно, когда он ёрзает, когда рука под простынёй двигается медленно, осторожно.
Внутри неё бушевала буря.
«Я блядь? — мысль билась в висках, как молот. — Я правда блядь?»
Она вспоминала, как стояла голая перед папой, как он наклонился и смотрел в упор, как дыхание обжигало кожу. Как мама вытирала соус пальцами, почти касаясь клитора, и смотрела в глаза с этим странным, голодным пониманием. Как она сама раздвинула ноги шире — нарочно. Как сейчас лежит и не надевает трусики, хотя могла бы взять их из под кровати, где они валяются скомканные.
И самое страшное — ей приятно.
Не просто возбуждает — а именно приятно, глубоко, до дрожи в животе, до слёз в уголках глаз. Как будто наконец-то всё на своих местах. Как будто она всю жизнь ждала, чтобы её увидели именно так — без защиты, без одежды, без оправданий. Чтобы смотрели, хотели, чтобы от этого желания воздух в комнате густел.
«Я не блядь, — шептала она про себя, оправдываясь перед невидимым судом. — Я просто… помогла. Я их снова свела. Посмотри, как они там за занавеской — как звери. Давно так не было. Я сделала это. Я причина. Это не грязно — это… правильно».
Она представила завтрашний вечер. И послезавтра. И через неделю.
Без трусиков.
Каждый день приходить домой, скидывать школьную форму, оставаться в одной футболке — или вообще без ничего. Ходить по комнате, наклоняться за вещами, садиться за стол раздвинув ноги, чтобы папа мог смотреть исподтишка, чтобы мама видела и
" Опята " - 2