Она шагнула ближе, взяла со стола салфетку, наклонилась и начала медленно вытирать следы соуса — не с леггинсов, а прямо с кожи. Пальцами, через тонкую бумагу, провела по внутренней стороне бедра Марты — выше, выше, пока не коснулась самых губ. Марта дёрнулась, но не отстранилась. Только дыхание стало чаще.
Ханна вытерла ещё раз — теперь уже медленнее, почти поглаживая, чувствуя, как кожа под пальцами горячая и влажная не только от соуса.
— Каждый раз, когда переодеваешься спиной к нам… каждый раз, когда падаешь и раздвигаешь ноги… ты же знаешь, что мы смотрим. И тебе это нравится, да?
Марта не ответила. Только закусила губу и чуть раздвинула ноги шире — будто приглашая вытереть ещё.
Джо кашлянул хрипло, отложил телефон. Голос у него был тяжёлый:
— Хватит болтать. Идите сюда обе.
Ванная дверь всё ещё была закрыта — Макс напевал там что-то своё, плескалась вода. А здесь, в душной комнате, запах жареной картошки уже почти перебивался другим — густым, животным, сладко-солёным.
—
Марта стояла посреди комнаты, всё ещё голая ниже пояса, футболка едва прикрывала верх лобка. Соус уже подсох на коже, оставив липкие красноватые следы на внутренней стороне бёдер. Она не двигалась — только дышала чаще, чем обычно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Джо поднялся с дивана медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Подошёл близко — слишком близко. Остановился в полуметре от неё. Наклонился чуть вперёд, чтобы разглядеть всё вблизи: блестящие от соуса и от её собственной влаги большие губы, маленькую щель между ними, которая теперь слегка приоткрылась от возбуждения, набухший клитор, который пульсировал в такт её дыханию. Он не прикасался — только смотрел, тяжело, жадно, как будто запоминал каждый миллиметр. Его дыхание обжигало кожу Марты — горячее, неровное. На джинсах бугорок уже не просто стоял — он дёргался, ткань натянулась до предела, проступили очертания головки.
Адреналин у Марты хлестал по венам: стыд, страх, что кто-то войдёт, что Макс сейчас выскочит из ванной, что соседи услышат через тонкие стены. И в то же время — сладкое, почти болезненное удовольствие от того, что папа смотрит именно так, не отводя глаз, не притворяясь. Её ноги дрожали, коленки подгибались, между бёдер стало ещё жарче и мокрее — она чувствовала, как капля медленно скатывается вниз по внутренней стороне бедра.
Ханна наблюдала за этим несколько секунд молча. Потом резко шагнула вперёд.
— Хватит, — сказала она тихо, но твёрдо. Голос не злой — скорее, как будто она сама еле сдерживается. — Идите ложитесь. Оба.
Она подошла к металлическому карнизу, который делил комнату пополам, и одним движением задёрнула тяжёлую занавеску — ту самую, выцветшую в полоску, которую обычно использовали, когда родители ложились спать. Сегодня она закрылась раньше обычного. Занавеска дрогнула, осела, отгородив родительскую половину: диван, теперь уже полностью разложенный, тусклый свет настольной лампы, который теперь пробивался только тонкой полоской снизу.
С той стороны сразу послышались звуки — шорох одежды, тяжёлое дыхание, приглушённый стон Ханны, когда Джо схватил её за бёдра и рывком прижал к себе. Занавеска колыхнулась — кто-то упёрся в неё спиной. Потом скрип пружин дивана, влажные звуки поцелуев, которые уже не сдерживались, низкий рык Джо:
— Давно так не хотелось… чёрт…
Ханна что-то ответила — не разобрать слов, только хриплый смешок, потом шлепок ладони по коже, потом ритмичный скрип — быстрый, жадный, как будто они оба ждали этого весь вечер и больше не могли терпеть. Занавеска шевелилась в такт движениям, ткань натягивалась, будто вот-вот сорвётся.
А на детской половине Марта медленно опустилась на свою узкую кроватку. Села на край,
Весенний парк