Она делает паузу, опускает взгляд на свою промежность — нарочно, чтобы все проследили за её глазами. Влагалище снова сокращается — видно, как вход чуть раскрывается и закрывается.
— И я подумала… а почему нет? Почему я должна прятаться под юбкой или трусиками, если мне нравится, когда вы смотрите? Когда папа смотрит вот так… близко. Когда мама улыбается и не отводит глаз. Когда Макс краснеет, но всё равно пялится. Это же не порно. Это просто… честность. Моё тело — часть меня. И если оно вызывает у вас желание — это нормально. Это жизнь.
Ханна отставляет тарелку, вытирает губы салфеткой. Голос низкий, чуть хриплый со сна:
— Ты права, звёздочка. Это не порно. Порно — когда всё притворяются. А тут никто не притворяется. Мы все видим друг друга. И все хотим видеть.
Она кладёт руку на бедро Джо — медленно проводит вверх, под халат. Джо выдыхает сквозь зубы, член под халатом уже стоит, проступает бугром в ткани.
Марта улыбается — маленькой, почти невинной улыбкой. Наклоняется чуть вперёд, опираясь на руки позади себя. Теперь ноги раздвинуты ещё шире, писька полностью раскрыта: вход пульсирует чаще, влага течёт заметнее, капли падают на ковёр.
— Вот смотрите, — говорит она тихо, почти шёпотом. — Оно само реагирует. Потому что я хочу, чтобы вы видели. Чтобы вы хотели. Это моя сила, да?
Макс тихо хмыкает, вилка замирает в руке. Он не отводит глаз — смотрит прямо туда, где всё пульсирует и блестит.
Джо кашляет, голос тяжёлый:
— Марта… если ты так каждый день будешь завтракать — мы вообще есть перестанем.
Все тихо смеются — нервно, возбуждённо. Никто не встаёт. Никто не отводит взгляд.
Завтрак продолжается.
Тарелки пустеют медленно.
А воздух в комнате становится всё гуще.
-
Марта отложила вилку, посмотрела прямо на Ханну — глаза блестели, смесь вызова и обиды.
— Мам, ты же сама всегда говорила про свободу. Про то, что женщина сама решает, как ей быть со своим телом. Поддержи меня хотя бы. Это же феминизм чистой воды: я выбираю быть открытой, потому что мне так комфортно, потому что это моя сила, а не стыд. Почему ты молчишь?
Ханна медленно допила кофе, поставила кружку на столик. Посмотрела на дочь сверху вниз — спокойно, без улыбки, но и без осуждения.
— Нет, Марта. Это не феминизм.
Она сделала паузу, чтобы слова осели.
— Феминизм — это когда ты имеешь право сказать «нет» и чтобы тебя услышали. Когда тебя не заставляют раздеваться, не заставляют прятаться, не заставляют быть сексуальным объектом против воли. Это про равенство, про автономию, про то, чтобы твоё «да» и твоё «нет» имели одинаковый вес. А то, что ты делаешь сейчас… — она обвела взглядом голые бёдра дочери, раздвинутые ноги, пульсирующую влажную щель, которая не скрывала ничего, — …это похоть. Чистая, честная, животная похоть. Твоя. Наша. И она никуда не денется, если ты её так называешь. Но не надо вешать на неё ярлык «феминизм», чтобы стало легче. Это не про политику. Это про желание.
Марта сжала губы. Щёки вспыхнули сильнее — не от стыда, а от того, что мама попала точно в цель.
— Но ты же меня вчера сама… — голос дрогнул, — …сама раздела. Ты же хотела этого. Ты же смотрела и трогала. И папа смотрел. И сейчас все смотрят. Если это просто похоть — почему ты не остановила? Почему сидишь и позволяешь?
Ханна наклонилась чуть вперёд, положила ладонь на колено дочери — не выше, но тепло, уверенно.
— Потому что я тоже этого хочу. Потому что мне нравится видеть, как
Моя первая ночная забава...