В трусиках у него снова начал расти бугорок — маленький, но твёрдый.
— Иди умывайся, мелкий. Завтрак через пять минут.
Макс кивнул, но не ушёл сразу. Постоял, глядя, как Марта тянется за тарелками — снова нагнулась, снова всё видно сзади: ягодицы раздвинуты, писька раскрыта, капелька влаги висит на краю большой губы и вот-вот упадёт на пол.
Он тихо хмыкнул и наконец пошёл в ванную.
Марта выдохнула — дрожаще, возбуждённо. Поставила сковородку, села на край стола — ноги раздвинуты, ступни на табуретке напротив. Футболка задралась до пупка. Она провела пальцем по себе — медленно, размазывая влагу по клитору. Тихо застонала, закусив губу.
За занавеской зашевелились. Ханна первой проснулась — потянулась, увидела сквозь щель в ткани силуэт дочери у стола: голые бёдра, раздвинутые ноги, руку между ними.
Она улыбнулась — лениво, удовлетворённо. Толкнула Джо локтем.
— Смотри, наша звёздочка уже готовит. Без ничего, как обещала.
Джо открыл глаза, приподнялся на локте. Посмотрел в ту же щель. Увидел Марту — как она сидит, как пальцы скользят, как писька блестит в утреннем свете. Член у него начал твердеть мгновенно — тяжёлый, толстый, поднимаясь под простынёй.
— Чёрт… — выдохнул он тихо. — Она серьёзно собирается так каждый день?
Ханна только усмехнулась, провела рукой по его члену под простынёй — медленно, сжимая.
— Похоже, да. И тебе это нравится, да?
Джо не ответил — только кивнул, глядя, как Марта встаёт, чтобы переложить яичницу на тарелки. Как она ходит по кухне — голая снизу, футболка болтается, то открывая, то прикрывая. Как она нарочно наклоняется над столом, ставя тарелки, — и всё снова на виду.
Марта почувствовала их взгляды. Не обернулась. Только улыбнулась уголком рта — маленькой, виноватой и очень довольной улыбкой.
Утро только начиналось.
И она знала: трусики сегодня надевать не будет.
И завтра — тоже.
—
Марта опустилась на ковёр прямо напротив журнального столика — не на колени, а села по-турецки, но нарочно не сомкнула ноги. Колени разведены широко, ступни упираются в ковёр по бокам, футболка с котиком задралась до самого низа живота. Вся нижняя часть тела открыта: большие половые губы слегка разошлись от позы, внутренняя розовая поверхность блестит, маленький клитор уже набух и торчит, как крошечная кнопка. Влагалище пульсирует — видно отчётливо: лёгкие сокращения, будто оно само дышит, приглашает, просит внимания. Капелька прозрачной влаги медленно скатывается по промежности и впитывается в ковёр.
Родители сидят на диване — Ханна слева, Джо справа. Оба в халатах после сна, волосы растрёпаны, лица ещё сонные, но глаза уже ясные, внимательные. Джо держит кружку с кофе, но пьёт медленно, взгляд то и дело падает вниз, между ног дочери. Ханна ест яичницу вилкой, но тоже не отводит глаз — смотрит спокойно, почти с гордостью.
Макс устроился на ковре сбоку, ближе к Марте, скрестив ноги по-детски. Тарелка с едой на коленях. Он жуёт, но смотрит в основном не на тарелку, а на сестру — открыто, без стеснения, как будто это теперь часть утреннего ритуала.
Марта берёт вилку, накалывает кусочек яичницы, подносит ко рту. Когда поднимает руку, футболка чуть задирается ещё выше — соски проступают сквозь ткань двумя твёрдыми точками. Она жуёт медленно, потом говорит, глядя куда-то в пространство между родителями:
— Знаете, я вчера в школе слушала, как девчонки из старших классов спорили про новых феминисток. Типа, те, которые говорят: тело — это моё, и я сама решаю, как его показывать, как использовать, кому разрешать смотреть. Никакого стыда, никакой мужской gaze, который якобы всё портит. Всё наоборот: если я хочу, чтобы на меня смотрели — это моя сила, а
в лифте