ты расцветаешь от чужих взглядов. Потому что твой папа сейчас сидит с каменным членом под халатом и думает только о том, как бы тебя взять прямо здесь, на ковре. И Макс тоже смотрит, и у него уже стоит в трусиках. И мне это нравится. Всё это нравится. Но это не делает меня феминисткой за твою голую пизду за завтраком. Это делает меня женщиной, которая любит секс. И которая любит, когда её семья тоже любит секс.
Марта молчала. Дыхание участилось. Она не сдвинула ноги — наоборот, чуть раздвинула их шире, будто в ответ на слова матери. Влагалище снова сократилось — видно было, как вход чуть приоткрылся, показав мокрую розовую глубину.
— То есть… ты не против? — спросила тихо.
Ханна убрала руку, откинулась на спинку дивана, посмотрела на Джо, потом обратно на дочь.
— Я не против. Но не прячься за словами. Если хочешь ходить без трусиков каждый день — ходи. Если хочешь, чтобы мы все смотрели — пусть смотрят. Если хочешь, чтобы это закончилось тем, что папа тебя трахнет прямо на этом ковре, пока я держу тебя за руки, а Макс смотрит — скажи об этом прямо. Без «феминизма». Просто скажи: «Я хочу, чтобы вы меня ебали».
Тишина повисла тяжёлая, густая.
Марта медленно кивнула. Глаза заблестели — не от слёз, а от чего-то другого.
— Хорошо, — прошептала она. — Тогда… я хочу.
Она легла на спину прямо на ковёр, ноги широко в стороны, колени согнуты. Футболка задралась до груди, соски торчали сквозь ткань. Писька раскрылась полностью — пульсирующая, мокрая, готовая.
— Прямо сейчас.
Джо выдохнул сквозь зубы, халат распахнулся сам собой.
Ханна улыбнулась — медленно, хищно.
— Вот это уже честно.
Макс замер с вилкой в руке, глаза огромные.
Завтрак был окончен.
Теперь начиналось другое.
-
Марта лежала на спине на ковре, ноги широко разведены в стороны, колени согнуты и прижаты почти к груди — поза максимально открытая, без малейшей возможности спрятаться. Футболка с котиком задралась до самых подмышек, маленькие груди полностью обнажены, соски твёрдые, тёмно-розовые, стоят торчком от напряжения и холода воздуха. Между раздвинутых бёдер всё пульсирует заметно сильнее: вход влагалища раскрывается и сжимается в быстром ритме, как будто дышит, каждая складка блестящая от обильной влаги, которая уже стекает тонкими струйками по промежности и собирается лужицей под копчиком на ковре. Клитор набух до предела — маленький, но отчётливо торчащий, красный, дрожащий при каждом ударе сердца.
Она не просто лежит — она дрожит всем телом. Дыхание рваное, короткое, почти всхлипы. Глаза полузакрыты, губы приоткрыты, язык то и дело облизывает пересохшие губы. Пальцы обеих рук впиваются в ковёр по бокам от головы — ногти белеют от силы, с которой она себя сдерживает.
— Пожалуйста… — вырывается у неё тихо, почти жалобно, но в голосе нет просьбы остановиться — только противоположное. — Пожалуйста… сейчас…
Ханна встаёт с дивана первой. Халат распахивается сам собой, обнажая её голое тело — грудь тяжёлая, соски тоже стоят, между ног уже влажно. Она опускается на колени рядом с Мартой, берёт её за запястья и одним движением заводит руки дочери над головой, прижимает их к ковру ладонями. Марта выгибается дугой, грудь подаётся вперёд, соски дрожат.
— Держись так, — шепчет Ханна хрипло. — Не дёргайся.
Джо уже без халата. Член стоит вертикально, толстый, с выступающими венами, головка тёмно-бордовая, блестящая от предэякулята. Он опускается между ног дочери на колени, берёт её за бёдра и рывком раздвигает ещё шире — до предела, почти до боли. Марта вскрикивает — коротко, резко, но сразу же стонет длинно, протяжно.
Моя дорогая тёща