И в этот момент сквозь пелену этого безумия пробился знакомый голос:
-Теть Ась? Вы? А мама сказала, что вы тут отдыхаете...
Она медленно, с нечеловеческим усилием заставила себя повернуть голову. Перед ней стоял он — Кирилл, сын ее лучшей подруги. Тот самый Кирилл, которого она помнила нескладным подростком, вечно торчащим у нее в спортзале и с восторгом глядящим на ее бицепсы.
Сейчас ему было двадцать два. Высокий, широкоплечий, с легкой небритостью и глазами, которые уже смотрели не по-мальчишески. Он стоял в шортах и снятой футболке, перекинутой через плечо, и его взгляд — удивленный, восхищенный — скользил по ее распростертому на полотенце телу.
Тетя Ася села. Резко, одним слитным движением, от которого качнулся воздух и тяжело колыхнулась грудь. Металлические штанги в сосках дернулись, касаясь чувствительной плоти изнутри, и она едва сдерживала стон. Мышцы живота напряглись стальными пластинами. Она сняла очки в красной оправе, и Кирюша увидел ее глаза — расширенные зрачки, в которых плескалось что-то темное, глубокое и совершенно не материнское.
— Кирюша... — ее голос сел, стал ниже, хриплее. — Подойди.
Он шагнул ближе, завороженный, как кролик перед удавом. Запах ее разгоряченной кожи — смесь масла для загара, пота и чего-то еще, терпкого, мускусного — ударил в ноздри. Она не встала, она поднялась, возвышаясь над ним на добрых полголовы, хотя был он совсем не маленьким. Ее тень накрыла его целиком.
— Мама просила передать... — начал он, но осекся.
Тетя Ася смотрела на него сверху вниз. На молодую, упругую кожу плеч, на выступающие ключицы, на линию челюсти, покрытую легкой щетиной. Жар внизу живота полыхнул с новой силой, затмевая остатки разума. Океан пламени поднялся и накрыл с головой. Лабрет в самом интимном месте отозвался пульсацией, напоминая о себе.
Она сделала шаг вперед. Еще один. Теперь между ними не было расстояния. Кирюша стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя жар, исходящий от ее могучего тела, видя перед собой эти нечеловеческие, идеально круглые груди, которые почти касались его груди.
— Что передала? — спросила она, и в этом хриплом шепоте не было ничего от той тети Аси, которую он знал с детства.
— Ч-что... что зайдет вечером, — выдавил он, чувствуя, как пересохло в горле.
Тетя Ася медленно, очень медленно улыбнулась. В этой улыбке не было нежности. В ней был голод. Древний, животный голод, который уже не умел ждать.
— Вечером, — повторила она, и ее рука — тяжелая, горячая ладонь с мозолями от штанги — легла ему на плечо. Пальцы чуть сжались, и Кирюша физически ощутил эту нечеловеческую силу. — А ты... ты ведь никуда не торопишься, Кирюша?
Она не ждала ответа. Ее рука скользнула с плеча на его запястье, сомкнулась стальным браслетом. Развернулась, увлекая его за собой, и начала собирать разбросанные на полотенце вещи — очки в красной оправе, бутылку с водой, книгу в потертой обложке. Движения ее были резкими, дергаными, словно она боялась, что если замедлится — то сорвется прямо здесь, на глазах у всего пляжа.
— Пойдем, — только и сказала она, и в этом одном слове Кирюша услышал приказ, которому невозможно было ослушаться.
Они пошли через пляж к длинной линии отелей, выстроившихся вдоль побережья. Кирюша шел за ней, завороженно глядя на игру мышц на ее спине, на то, как перекатываются стальные жгуты под кожей, испещренной татуировками. На то, как при каждом шаге тяжело колышутся бедра и напрягаются икры. Он чувствовал себя мальчишкой, которого
На учебу в Москву