другой. Когда вы только начинали заниматься... вы были другой. А сейчас... вы стали какой-то... чужой.
Тетя Ася сделала шаг к нему. Потом еще один. Теперь они стояли друг напротив друга в полумраке номера, и кондиционер гнал прохладный воздух, но Кирюше было жарко, словно он все еще стоял под палящим солнцем.
— Изменилась, — эхом повторила она, и в ее голосе послышалась странная нотка. — Ты даже не представляешь, Кирюша, как сильно у меня все изменилось.
Она сделала паузу, и в этой паузе повисла тяжелая, звенящая тишина.
— Особенно изменилось то, — продолжила она почти шепотом, — о чем все говорят шепотом. За моей спиной. Ты думаешь, я не слышу? Что обо мне говорят в раздевалках, в залах, на кухне у твоей мамы, когда думают, что я не слышу?
Она провела языком по губам. Медленно, очень медленно. И Кирюша вдруг понял, что ее губы... они были другими. Более полными, более пухлыми, чем раньше. Словно налитыми соком. Они блестели в полумраке номера, и это движение языка по ним было таким откровенным, таким приглашающим, что у него подкосились колени.
— Знаешь, Кирюша, — сказала она, и голос ее стал ниже, тягучее, словно патока. — Я теперь не просто тренер в спортзале. Я теперь... актриса.
Она улыбнулась шире, демонстрируя эти новые, полные губы.
— Только фильмы, в которых я снимаюсь, не показывают по телевизору. Их показывают в интернете. На сайтах, куда заходят такие мальчики, как ты, когда думают, что никто не видит.
Она сделала еще шаг. Теперь между ними было меньше метра. Кирюша чувствовал жар, исходящий от ее тела, слышал ее дыхание — тяжелое, прерывистое.
— Хочешь узнать, какая я актриса, Кирюша? — прошептала она, и ее пухлые, налитые губы растянулись в улыбке, от которой у него внутри все перевернулось. — Хочешь узнать, почему обо мне говорят шепотом?
Ее рука — тяжелая, горячая — легла ему на грудь. Пальцы чуть сжались, сминая ткань майки, ощущая, как бешено колотится его сердце под ребрами.
— Я тебе покажу, — пообещала она. — Я тебе все покажу.
Кирилл попятился. Его спина ударилась о холодную стену номера, и он понял, что отступать дальше некуда. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а в голове была одна единственная мысль: «Бежать. Надо бежать. Немедленно».
Но тело не слушалось.
Потому что вопреки животному страху, вопреки здравому смыслу, вопреки всему, что он знал о тете Асе с детства — его организм отреагировал совершенно иначе. Кровь прилила к паху с такой силой, что это невозможно было скрыть. Шорты, свободные пляжные шорты, предательски натянулись спереди, выдавая его состояние с беспощадной откровенностью.
Кирилл дернулся, инстинктивно прикрываясь сумкой, которую все еще сжимал в руке — той самой сумкой, что тетя Ася собрала на пляже. Он согнулся, пытаясь спрятать доказательство своего предательского возбуждения, и забормотал:
— Теть Ась, я... мне правда пора... мама будет волноваться... она не знает, что я пошел к вам... я лучше...
Он замолчал, потому что тетя Ася расхохоталась.
Это был низкий, грудной смех, от которого, казалось, вибрировал воздух в номере. Ее груди колыхнулись в такт смеху, металлические штанги в сосках дрогнули под тканью купальника. Она не выглядела обиженной или разозленной. Она выглядела... польщенной.
— Кирюша, — пропела она, делая шаг к нему. — Кирюшенька... ты думаешь, я не вижу?
Она протянула руку и легонько, почти невесомо, провела пальцем по натянутой ткани его шортов. Кирилл дернулся так, словно его ударило током.
Конец летних каникул: часть четвертая. Новый вызов.