— Олег и Марина ушли, не попрощавшись. В комнате воцарилась тяжёлая, гулкая тишина, нарушаемая только их неровным дыханием. Алексей первым нарушил её. Его голос был хриплым, чужим, будто ему пришлось заново научиться говорить.
— Аня... — он кашлянул, пытаясь очистить горло. — Аня, ну и... как тебе... всё?
Он не смотрел на неё, уставившись в потолок с абстрактным узором из пятен пара.
Анна молчала так долго, что он уже подумал, что она не ответит. Потом она тихо, устало выдохнула.
— Было... супер.
Слово прозвучало так нелепо, так мелко для всего, что произошло, что Алексей невольно фыркнул — сухим, безрадостным звуком.
— Супер? — переспросил он. — Это ты про что? Про то, что тебя выебали во все дырки? Или про то, что на тебя кончили на лицо? Или... — он запнулся, — про то, что нас... нас обоссали?
Анна повернула голову, и её глаза, всё ещё заплывшие и красные, встретились с его взглядом. В них не было ни вызова, ни стыда. Только усталая, оголённая правда.
— Всё, — тихо сказала она. — Всё было супер. Я... я давно так не кончала. Давно меня так... не ебали. Не так. — Она поправилась, глядя куда-то внутрь себя. — Не так сильно. Не до... полного отключения. Ты же видел.
Он видел. Он видел, как её тело рвалось в конвульсиях, как она кричала. Видел, как она просила «сильнее».
— Да, — хрипло согласился он. — Видел.
Он помолчал, собираясь с духом. Слова, которые он собирался произнести, казались такими же грязными и постыдными, как лужа под ними.
— А мне... — начал он и замолчал, снова. — Меня вообще... до этого никогда... не...
Он не мог сказать «не трахали в жопу». Слова застревали комом в горле.
— Не использовали? — подсказала Анна, и в её голосе вдруг прозвучала странная, почти материнская нежность, смешанная с горечью.
— Да. Не использовали. Как вещь. — Он перевёл дух. — И знаешь что самое... самое пиздецовое?
— Что?
— Что мне... — он зажмурился, — что мне... понравилось. Когда Олег... и когда Марина со своей штуковиной. И когда она... заставила меня лизать её там. И когда... смотрел, как ты сосёшь ему. Мне это... чертовски... нравилось.
Он выпалил это на одном дыхании, как признание в тяжком преступлении. И ждал её отвращения, её крика, её слёз.
Но она лишь слабо улыбнулась уголком рта.
— Я знаю, — прошептала она.
— Что?
— Я видела твоё лицо. Ты... возбуждался. Когда это происходило. Со мной. И с тобой.
Он открыл глаза и посмотрел на неё.
— И тебе... это не противно? Что твой муж...
— Что мой муж кончил, когда его трахнул в задницу другой мужик? — закончила она за него, безжалостно прямо. Она покачала головой, и капля чего-то — мочи? пота? — скатилась с её виска. — Нет. Мне... это тоже понравилось. Видеть тебя таким. Беспомощным. Использованным. И... возбуждённым от этого. Это было... честно. Какой-то уродливой, но правдой.
Они снова замолчали, осмысливая эту чудовищную взаимную исповедь. Они только что признались друг другу, что получили извращённое, тёмное удовольствие от собственного унижения и унижения партнёра.
— Что теперь? — наконец спросил Алексей, и в его голосе была настоящая, детская потерянность.
— Теперь... — Анна медленно приподнялась на локте, её тело заныло. — Теперь мы идём в душ. Самый долгий и тщательный душ в нашей жизни. А потом... домой.
— И что там? Дома?
Она посмотрела на него. В её глазах, среди опустошения, теплилась какая-то новая, непонятная решимость.
— Не знаю. Но мы... мы теперь другие. Мы это видели. В себе. Друг в друге. От этого
С мальчиками на Соловках (Отрывки из дневника 4)