Рядом Лена кричит — громко, отчаянно, в голос. Я слышу её сквозь пелену собственного крика, чувствую, как её тело бьётся в том же ритме, как она выгибается под Пашей. Наши крики смешиваются, накладываются друг на друга, заполняют комнату. И в этом есть что-то дикое, первобытное, настоящее.
Мы кончаем вместе — я под Пашей, она под Женем. Две девчонки, два парня, один ритм, одно дыхание. И когда волна отступает, оставляя после себя только дрожь и пустоту, я слышу её прерывистый смех сквозь стоны. Поворачиваю голову, смотрю на неё. Она смотрит на меня, улыбается — обе мокрые, обе разбитые, обе счастливые.
Мы падаем в простыни, тяжело дыша, мокрые, довольные. Пальцы всё ещё переплетены.
Не знаю, сколько проходит времени — минута, две, пять. Мы просто лежим, приходим в себя. Я чувствую, как сердце замедляется, как дыхание выравнивается, как по телу разливается приятная истома. Простыня подо мной мокрая, липкая, пахнет нами. Свечи почти погасли, комната в полумраке, только тени от последних огоньков пляшут по стенам.
Думаю, ну всё, на сегодня хватит. Ноги трясутся, внизу всё пульсирует, я выжата как лимон. Каждая мышца ноет, но приятно так, по-хорошему.
Но Лена, кажется, думает иначе.
Она приподнимается на локте, смотрит на меня, на парней. Улыбается той самой своей хитрой улыбкой, от которой у меня всегда внутри всё переворачивается.
— Отдохнули? — спрашивает.
Я смотрю на неё подозрительно.
— Лен, я вообще-то уже всё. Ноги не держат.
— Не всё, — она качает головой, волосы разметались по подушке: — Самое вкусное — на десерт. Я ж говорила — сюрприз будет.
Я перевожу взгляд на Пашу с Женей. Они переглядываются, улыбаются довольно. Женя уже тянется к тюбику с гелем, который валяется на простыне, сжимает в руке.
— Что? — настораживаюсь я, приподнимаясь на локтях.
— Сэндвич, — Лена произносит это с таким смаком, будто слово пробует на вкус: — Мой любимый. Ты готова?
Я не понимаю. Смотрю на неё, на Пашу, на Женю. А потом до меня доходит. Сердце пропускает удар.
— Два... одновременно? — выдыхаю я.
— Ага, — кивает она, глаза блестят в полумраке: — Один спереди, другой сзади. Ты как куколка между ними. Хочешь попробовать?
У меня внутри всё переворачивается. Страх холодком пробегает по позвоночнику. Возбуждение горячей волной разливается внизу живота. И то, и другое перемешалось так, что не разобрать, где одно, где другое.
— Я... не знаю. Это же... не лопну?
Лена смеётся, гладит меня по щеке.
— Не лопнешь, глупая. А кайф — нереальный. Поверь моему опыту.
Я смотрю на неё. На Пашу — он уже ложится на спину по центру кровати, член торчит вверх, твёрдый, набухший, головка тёмно-розовая, блестит. На Женю — он сжимает в руке тюбик, выдавливает на пальцы ещё прозрачного геля, много, щедро, размазывает по своим пальцам, потом по члену.
И где-то внизу снова пульсирует. Жажда нового. Любопытство. Желание попробовать всё, до самого края.
— Хорошо, — выдыхаю я.
Меня поднимают чьи-то руки — Женя, кажется. Переворачивают, ставят на колени над Пашей. Я нависаю над ним, чувствуя его бёдра под своими коленями. Он лежит на спине, член смотрит в потолок, блестит от смазки, пульсирует. Я вижу каждую венку, каждую складочку кожи.
— Садись, — шепчет он, гладя меня по бёдрам.
Я медленно опускаюсь. Направляю его член рукой — горячий, твёрдый, скользкий. Головка упирается в мой вход, я давлю вниз — и он входит. Привычно уже, легко, до конца. Я сажусь на него сверху, чувствуя, как заполняет меня спереди.
А сзади уже Женя. Я чувствую его руки на своих ягодицах — раздвигают, массируют, разминают. Потом холодок —
Американская мечта. Части 7