твёрдый, знакомый, тычется в меня сквозь ткань. Как же приятно... свой, родной.
Шлюха в коридоре.
Его ладони всё ещё мяли мою грудь через майку, пальцы грубо сжимали соски, тянули их, заставляя меня стонать тихо, пока я тёрлась задом о его пах — чувствуя, как хуй наливается под тканью штанов, твердеет, тычется в меня горячим бугром. Но в голове бригадир: его холодный взгляд, обручальное кольцо, пряный парфюм, и похоть взорвалась ракетой, тело горело: Блядь, хочу чужака — чтоб он впихнул свой хуй мне в глотку, кончил густо, пока жена дома ждёт, а я глотаю каждую каплю.
Не выдерживаю — оборачиваюсь в его руках, губы у его уха, шепчу хрипло, голос дрожит от желания: "Дочка спит... полностью вырубилась, часик у нас чистого времени." Он замирает, дыхание сбивается, переспрашивает низко, сипло: "Что сказала, родная? Повтори." Я выгибаюсь сильнее, прижимаясь сиськами к его груди, рука скользит по его бедру: "Дочка спит крепко, как убитая. У нас часик... Хочешь, отсосу тебе? Знатно, по-шлюшьи — возьму глубоко в рот, по яйцам, выжму всё до капли, чтоб ты рычал."
Его глаза темнеют мгновенно, зрачки расширяются, он кивает резко: "Давай." Хватаю его за руку — мозолистую, тяжёлую, ещё пахнущую сваркой и гаражным маслом — и тяну в коридор, мимо приоткрытой двери детской, где тишина и ровное дыхание малышки. Шаги наши тихие, но сердце колотится, как барабан. Он моргает, упирается слегка: "Стой, зачем в коридор? Давай в зал вернёмся, дверь закроем на замок — вдруг дочка проснётся, услышит?" Голос его встревоженный, практичный, но я уже не та — во мне вселяется шлюха, похотливая, что жаждет не мужа, а бригадирова хуя: грубого, женатого.
Игнорирую, толкаю его к пуфику у входной двери — низкому, обитому потёртой экокожей, для сбрасывания сумок. "Обуйся сначала, " — командую я тихо, в голове — фантазия взрывается: я под столом бригадира в вагончике, на коленках по шершавому полу, мелкие камушки впиваются в кожу, больно, реально, пока я жадно сосу его хую, он молчит холодно, рука на затылке. Блядь, хочу так по-настоящему, чтоб камушки рвали колени, а он кончал в глотку. Муж моргает, не понимая, а я лижу губы, ускоряя — фантазия жжёт сильнее реальности.
Командую тихо, но властно, видя его полное не-понимание: брови нахмурены, он стоит, как баран, штаны комкаются от стояка. Сажаю его силой — толчок в грудь, он плюхается на пуфик, ноги расставлены, пах на уровне моих глаз. Опускаюсь на колени перед ним, прямо на холодный линолеум прихожей — колени ноют, но похоть глушит всё: сапоги его грязные, чёрные, рабочие, жмут мне в бёдра, оставляя следы грязи на пижамных шортах.
Пока обуваю его медленно, пальцы дрожат на шнурках — затягиваю узлы туго, глаза мои на уровне его ширинки: ткань натянута, бугор пульсирует, очертания головки проступают сквозь джинсы. Он, не выдержав моей медленной пытки, сам медленно расстёгивает ремень — звякает пряжка, тихо, но эхом в тишине коридора, трусы выпирают, и хуй выскакивает полутвёрдый, тяжёлый, горячий, венки набухли, головка розовая, уже блестит от предсемени. Запах мускуса, гаража, соли — бьёт в нос, и шлюха во мне рычит: Сейчас заглотишь, сука, представляя чужака — овладей его членом, высоси душу.
Я наклоняюсь ближе, губы обхватывают его головку — горячую, солоноватую, знакомую до дрожи, — язык скользит по венам, сосу медленно, глубоко, слюна течёт по стволу, капая на линолеум. Но чувства — чистое предательство: каждый заглот, каждый хлюп — как измена, будто я коленопреклонённая шлюха бригадира в вагончике, сосу его женатому хую под столом, пока муж дома
ПОПАЛА? ЗАПИСКИ ПРОСТИТУТКИ.