был искривлён куда-то вбок — ну уж что выросло, то выросло — и изувечен по обычаям ближневосточных кочевых скотоводческих племён. Хотя, казалось бы, где — Ленинград, и где — Ближний Восток многотысячелетней давности, с его жарой, антисанитарией, кожными инфекциями и хроническим недостатком воды для соблюдения гигиены? (И ещё с чем-то вроде трихиниллёза, из-за которого эти религиозные фанатики до сих пор не едят вкусное и полезное свиное мясо.)
— Ффух, а вы чего скромничаете? — отдышавшись, игриво спросила Лена. — Теперь ваша очередь. А мы посмотрим.
Было похоже, что они всерьёз собирались обменяться сексуальным опытом. Эксгибиционизм уже был, теперь вуайеризм. А может быть, в итоге устроить и групповуху, пара на пару. Но фиг вам, не знаете вы ещё мою Катю. Да и мне жирная тушка этой Лены как-то не внушала сексуального аппетита. Я не успел среагировать — Катёнок, молодец, мастерски отмазалась за нас обоих:
— А я сегодня не могу. У меня это… дни эти самые…
Ребята заметно погрустнели. Оделись, Лена даже сходила подмыться кое-как в туалете (судя по забрызганным шортам по возвращении). Проветрили купе — но оно потм всё равно до самой Москвы воняло птом и протухшей спермой, что последующие попутчики, несомненно, относили уже на наш счёт. Остаток пути прошёл без сексуальных приключений. Ближе к вечеру поезд прибыл на Буй, и мы расстались./p>
В Буе (или на Бую?) вместо этой парочки сели две строгие дамы бальзаковского возраста — одна постарше, другая помоложе. По виду — классические занудные строгие училки. Глухие платья, высокие причёски, каменно сжатые губы… Так потом и оказалось — преподавательницы из местного педагогического института. Вторая, наверное, бывшая аспирантка первой. Кафедра русского языка и литературы.
На нас с Катей они привычно смотрели, как на школяров, застигнутых с сигаретами в туалете. А уж когда они решили закрыть дверь и вдохнули амбре, оставшееся от предыдущих наших попутчиков, то и вовсе испепелили нас взглядом. Внимательно обшарили глазами купе, ища, в чём бы ещё порочном нас уличить. По законам жанра, им сейчас следовало бы обнаружить в углу использованный презерватив или что-топодобное. Но нашли они только зачитанные за долгую дорогу "СПИД-Инфо", которые их неожиданно заинтересовали.
— Молодые люди, а вы газетки, наверное, уже все прочитали? Можно взять? — подобострастно спросила старшая. — Там кроссворды есть? Машенька, давай отгадывать.
— "Полная неудача, провал, крушение всех надежд", — зачитала Машенька. — Шесть букв, вторая "И".
— Ну, пиши.
— Что… пиши?
— А то, можно подумать, ты не знаешь.
— Но, Елена Ивановна, разве в газете такое может быть?
— Может, Машенька, может… Я ещё помню, в советские времена в "Известиях" было: "Повстанцы штурмуют столицу, а кровавый диктатор спрятался в бункере и оттягивает свой конец". Выпускающего редактора тогда сняли, правда. А сейчас и подавно что угодно могут писать. До чего эта гласность довела!
Точно, я тоже помнил ту заметку в новостях. Ну сняли — так сняли, легко отделался. Могло быть и хуже.
"Про эротику болтаем осторожно мы:
Ничего нет в этом мире невозможного.
Раз дощечка, два дощечка — велика беда…
Раз словечко, два словечко — будет срок, да-да!
Чтоб Пегаса не гонять за решёткой,
За решёткой, за решёткой —
Секс-проблемы устранять лучше водкой,
Лучше водкой, лучше водкой!"
— Вы думаете, это он самый?
— Он, Машенька, он. Что же ещё может быть?
— Может быть, "фиаско"? — робко предложила Катя.
— Не может! — твёрдо заключила Елена Ивановна. — Это точно он.
Машенька (какая она, нахрен, Машенька, нам она в матери годилась) беззвучно задвигала губами, пересчитывая клеточки кончиком карандаша.
— Подходит, Елена Ивановна! Подходит!
— Неужели подходит? — Елена Ивановна самолично взяла газету и вписала
Меньше слов и больше дела.