собой — на всякий случай), тру ткань яростно, до красноты. Пятно не уходит полностью, но становится почти незаметным. Я тяну юбку вниз, поправляю блузку, умываю лицо холодной водой, смотрю в зеркало, ища в отражений хоть какой то изьян. Ничего. Обычная ничем не примечательная студентка, коих сотни и тысячи.
На первой паре я сажусь в самый дальний угол аудитории, ближе к окну. Руки на коленях, взгляд в тетрадь. Но чувствую его сразу — взгляд Такаши. Он сидит через два ряда слева, чуть позади. Я не поднимаю глаз, но знаю: он смотрит. Не просто смотрит — изучает. Как будто видит сквозь блузку, сквозь юбку, сквозь мою попытку притвориться нормальной. Каждый раз, когда я случайно поворачиваю голову, ловлю краем глаза его улыбку — ту самую, мягкую, почти ласковую, которую он всегда мне дарил на переменах. Только теперь она другая. В ней нет тепла. В ней — знание.
Я сижу как на иголках. Вибратор давно вынут, но тело всё ещё помнит его жужжание. Внутри ноет, трусики мокрые с утра, и каждый раз, когда я пересаживаюсь на стуле, чувствую, как ткань липнет к коже. «Он видел. Он всё видел. Он улыбнулся. Он… понравился мне когда-то. А теперь он знает, что я дрочила чужому члену в поезде. Что я кончила два раза. Что я сама… сама продолжала». Разум кричит: «Беги, расскажи кому-нибудь, смени группу, смени университет». Тело отвечает: «А если ему понравилось? А если он теперь захочет… то же самое?» Я ненавижу себя за эту мысль. Ненавижу тело за то, что оно снова теплеет внизу живота.
Весь день — пытка. На каждой паре я чувствую его взгляд на затылке, на шее, на руках. Он не подходит, не говорит ни слова. Просто смотрит. И улыбается, когда я случайно встречаюсь с ним глазами. Эта улыбка хуже всего. Она говорит: «Я знаю твою тайну. И мне нравится, что ты боишься».
После последней пары преподавательница (пожилая женщина по литературе) оглядывает класс и говорит ровным голосом: «Сегодня дежурные — Мика и Такаши. Вымыть доску, протереть парты, вынести мусор. Класс должен быть идеальным к завтрашнему утру».
Сердце падает в пятки. Я хочу возразить, сказать, что плохо себя чувствую, но слова застревают в горле. Такаши уже встаёт, улыбается преподавательнице: «Конечно, мы всё сделаем». И смотрит на меня — спокойно, уверенно.
Класс пустеет. Мы остаёмся вдвоём.
Сначала всё происходит молча. Я мою доску влажной тряпкой, он протирает парты. Пол мы моем вместе — я на коленях, он рядом. Вода плещется в ведре, запах хлорки режет нос. Я стараюсь не смотреть на него, но чувствую его присутствие каждой клеткой. Он слишком близко. Его дыхание. Его запах — лёгкий, чистый, как всегда. Тот самый запах, от которого у меня когда-то замирало сердце.
Когда пол блестит, а всё стоит идеально, я хочу встать и уйти. Но Такаши вдруг делает шаг вперёд. Его рука ложится мне на плечо — мягко, но твёрдо. Он разворачивает меня и прижимает спиной к стене у окна. Я упираюсь ладонями в его грудь, но не толкаю. Просто замираю.
Он достаёт мобильник. Включает видео. Звук выключен, но картинка ясная до боли.
Я на экране. В вагоне. У окна. Моя рука двигается вверх-вниз по чужому члену — быстро, послушно, без единого указания. Я сама ускоряюсь. Сама довожу его до конца. Мои щёки мокрые от слёз, но рука не останавливается. Видео заканчивается тем, как сперма брызжет на мою ладонь и юбку.
Такаши наклоняется к моему уху. Голос тихий, почти ласковый:
Сестры палачи