— Как это выглядит? — он повышает голос. — Это выглядит как... как абсолютная деградация педагогического авторитета! Это выглядит как преступление против профессиональной этики!
Петрович тем временем не спешит. Он присаживается на край стола, того самого, на котором её только что трахали, и скрещивает мощные руки на груди.
— Слушай, может, не будем горячиться? — говорит он спокойно. — Время позднее. Никого нет. Может, обсудим всё по-человечески?
— По-человечески? — директор снимает очки и потирает переносицу. — Петрович, я только что застал педагога нашей школы в... в акте совокупления с учениками. Как впрочем и вы до этого. Как это можно обсуждать по-человечески?
— А ты успокойся, — Петрович смотрит на Татьяну, и в его взгляде она видит что-то, что заставляет её поёжиться. — Татьяна Сергеевна, может, оденетесь? А то мы тут стоим, разговариваем, а вы...
Она бросается к своей одежде. Пальцы дрожат, когда она натягивает блузку, не успев застегнуть пуговицы. Юбка лежит на полу, и она поднимает её, стряхивая пыль.
— Не спешите, — голос Петровича звучит мягко, почти ласково. — Времени у нас много.
Директор резко поворачивается к сторожу.
— Что ты имеешь в виду?
— То, что и ты, когда смотрел хех, а теперь подумай, — Петрович пожимает плечами. — Время позднее. Никого в школе нет. Мы с тобой обходим здание, слышим звуки, заходим и тут бац, такое... — он усмехается. — Ну и зашли проверить.
— И что ты предлагаешь?
— Предлагаю дать Татьяне Сергеевне привести себя в порядок, — сторож встаёт со стола. — Она, поди, в туалет хочет сходить, умыться. А мы тут посидим, подождём. Правильно я говорю?
Директор смотрит на него с подозрением, но кивает.
— Да. Да, разумеется. Татьяна Сергеевна, приведите себя в... в надлежащий вид. Мы подождём здесь.
Она кивает, не глядя им в глаза, и почти выбегает из аудитории. Коридор тёмный. Она находит женский туалет, захлопывает за собой дверь и опирается руками на раковину.
В зеркале — чужое лицо. Раскрасневшееся, с размазанной помадой, с глазами, в которых читается смесь страха, похоти и чего-то ещё. Чего-то тёмного и голодного. Однако в целом, после стольких недель безудержной любви она стала словно цветущей, полна свежести, и будто помолодела лет так на 5-ть. Вот это её и напрягло.
Она включает воду и начинает умываться. Холодная вода освежает, смывает остатки пота, спермы. Она вытирает лицо бумажным полотенцем и смотрит на себя снова.
«Что ты делаешь?» — спрашивает она своё отражение. «Во что ты превратилась?»
Но ответа нет. Только тихий голос внутри, который шепчет: «Ты хочешь ещё, тебе нравится, ты становишься только лучше и лучше. Не спеши. Подумай».
Она трясёт головой, после того как привела себя в порядок, возвращается в аудиторию.
Петрович и директор сидят на партах. Директор — сгорбившись, глядя в пол. Петрович — откинувшись назад, скрестив руки на груди. Они оба смотрят на неё, когда она входит.
— Я... я готова, — говорит она, останавливаясь в дверях.
— Татьяна Сергеевна, — директор встаёт, — Я... нам нужно обсудить сложившуюся ситуацию.
— Обсудить? — она делает шаг вперёд.
— Разумеется. Вы понимаете, что ваши действия...
— Толя, хватит дурака валять, — Петрович перебивает его, вставая, со стороны выглядит как будто это Петрович директор. — Дай мне с ней поговорить.
Директор замолкает, явно удивлённый таким обращением, хотя все и так знают, что они давние товарищи. Петрович подходит к Татьяне, останавливаясь в полуметре от неё.
— Татьяна Сергеевна, — говорит он тихо. — Ты понимаешь, в какое положение попала?
Первая измена моей жены