другой, возвращались к уже знакомым. Но больше новых поз они не пробовали — Виктор чётко сказал: одна в день, и они не смели нарушить его приказ. Сегодня был «Лотос».
Глава 25. Предвкушение.
Когда пришёл Виктор, они лежали рядом, тяжело дыша после особенно бурного акта — мокрые, липкие, обессиленные.
Как всегда, последовала короткая команда:
— Попками ко мне.
Они мгновенно встали на четвереньки, прогнули спины, выставив ягодицы. Виктор не спеша, со вкусом, трахал их переходя от одной попки к другой, смакуя каждое движение, каждый стон. А когда закончил, они вместе, не сговариваясь, опустились перед ним на колени и вылизали его член дочиста — языки работали синхронно, собирая каждую каплю.
— Ну как успехи? — спросил он буднично, заправляясь.
Эмили протянула руку, взяла шнурок и показала ему — восемнадцать гаек, ровно столько же, сколько и вчера. Виктор удовлетворённо кивнул, не проронив ни слова.
Затем он закрыл решётку, пододвинул поближе поднос с дымящимся ужином и, уже развернувшись к выходу, бросил через плечо:
— Давайте хорошо поужинайте и выспитесь. Завтра ваши дырочки должны будут показать всё, на что они способны. И не подведите меня.
С этими словами он вышел, и тяжёлая сейфовая дверь с шипением закрылась за ним. Эмили и Том переглянулись, слова были не нужны.
— Давай поедим, — тихо сказала Эмили.
Они молча ели, и в воздухе висело что-то тяжёлое, почти осязаемое — то самое предчувствие неизбежного, когда знаешь, что завтра наступит, и ничего не можешь с этим сделать. Каждый глоток, каждый кусок проглатывался механически, без вкуса, без удовольствия — просто, потому что надо. Потому что завтра им понадобятся силы.
Закончив, Эмили встала, сполоснула миски под краном, тщательно вытерла их и аккуратно поставила на поднос — всё, как всегда, как в любой другой вечер. Но в этом привычном ритуале сейчас было что-то почти медитативное, последний островок нормальности перед тем, что их ждало.
Она села рядом с сыном, прижалась к нему плечом и, помолчав несколько долгих секунд, тихо спросила:
— Волнуешься?
— Да, мам, — прошептал Том, не поднимая глаз. Он сидел, обхватив колени руками, и нервно сжимал пальцами голени, оставляя на коже бледные следы.
Эмили мягко переместилась и села напротив сына, лицом к лицу, широко разведя ноги — этот жест стал уже настолько естественным, что она не задумывалась о нём. Её колени коснулись его бёдер, и она раскрыла объятия.
— Иди ко мне, — прошептала она.
Том молча подался вперёд и уткнулся лицом в её плечо — и вдруг разрыдался. Не громко, не навзрыд, а по-детски, всхлипывая, вздрагивая всем телом, прижимаясь к ней так крепко, будто пытался спрятаться от всего мира в этом единственном безопасном месте, которое у него ещё осталось.
Эмили обняла его крепче, прижала к себе так, словно могла защитить от всего мира одной лишь силой своих рук. Она гладила его по спине, по голове, перебирая чёрные волосы. Просто была рядом, держала его, позволяя выплакать всё, что копилось внутри все эти дни.
— Тихо, тихо, малыш, — шептала она между его всхлипами. — Я здесь. Я с тобой. Мы вместе.
Она чувствовала, как слёзы капают ей на плечо, как дрожит его тело, и внутри у неё самой всё сжималось от той же боли, того же страха, той же безысходности. Но она не могла позволить себе плакать. Не сейчас. Она должна была быть сильной — за них двоих.
— Я боюсь, мам... мне страшно, — выдохнул он, и его голос был таким тонким, таким детским, что у неё защемило сердце.
Эмили крепче прижала его к себе, чувствуя, как его слёзы всё ещё текут по её
Пятое время года