ритмично подпрыгивала на члене сына, её грудь с поблёскивающими кольцами отчаянно колыхалась в такт. На её лице читалась только яростная, животная концентрация на выполнении утренней нормы.
Виктор усмехнулся одними уголками губ.
— Доброе утро.
— Д-доброе утро, — выдохнула Эмили, не прерывая движений, её голос был хриплым от сна и усилия.
— Давайте быстро поебитесь и позавтракайте, — сказал Виктор, ставя поднос на пол у решётки. — Но не теряйте времени.
Он бросил на них долгий, оценивающий взгляд и вышел. Как только его силуэт скрылся за дверью, Том посмотрел на маму снизу вверх — в его глазах читался немой вопрос. Эмили наклонилась к нему, её губы почти коснулись его, и она прошептала горячо и влажно:
— Давай, солнышко. Выеби меня. Как следует. Прямо сейчас.
Этого было достаточно. Словно щёлкнул выключатель. Том обхватил её за бёдра, пальцы впились в плоть, и он начал мощно двигаться, задавая яростный темп. Эмили откинула голову, её сдавленные, хриплые крики эхом отражались от бетонных стен. Они ускорялись, двигаясь как единый механизм, пока не взорвались почти одновременно — он глубоко внутри неё, она — серией сокрушительных судорог, заливших его живот и матрас новым потоком смазки.
Эмили откинулась на спину, и Том немедленно оказался между ее разведенных ног, и уже на автомате, принялся вылизывать мамину киску.
Потом они, не теряя ни секунды, подползли к решётке, взяли поднос и быстро, почти жадно, принялись за еду. На завтрак, как всегда, еда была как из хорошего ресторана: густая овсяная каша с кусочками свежих персиков и малины, пышный воздушный омлет, чашка ароматного какао и тёплая булочка с заварным кремом. Виктор никогда не экономил на их питании. Это была часть сделки: их тела должны были быть в идеальной форме.
Они ели молча, прислушиваясь к звукам, зная, что каждая секунда приближает их к неизбежному.
Дверь в бункер открылась с протяжным шипением гидравлики. По железобетонной лестнице раздались чёткие, неспешные шаги — не одни, а несколько пар обуви. Тяжёлые шаги глухо стучали по бетону, и этот звук, обычно такой одинокий, теперь множился эхом.
Вскоре в свете холодных ламп перед решёткой появился Виктор. А чуть поодаль, в полумраке основной комнаты бункера, замерли трое.
Мужчины были непохожи на тех, кого можно было ожидать увидеть в подобном месте. Они выглядели не криминально — они выглядели дорого. Идеально сшитые костюмы из тёмной шерсти облегали широкие плечи, безупречно белые рубашки сияли в полумраке, туфли ручной работы блестели даже при тусклом свете. Волосы аккуратно уложены, лица гладко выбриты, кожа ухожена. Никакой небрежности, никакой расслабленности. Только холодная, выверенная собранность.
Но их внешность не имела значения по сравнению со взглядами. Взгляды были острыми, как скальпели, и непроницаемыми. Они молча скользили по клетке, по фигурам внутри, оценивающе, без тени эмоций.
Между собой они обменялись парой тихих фраз на странном, гортанном языке, который звучал для Эмили как сплошной поток шипящих и раскатистых «р» — резкий, рубленый, не похожий ни на один язык, который она когда-либо слышала. Слова наскакивали друг на друга, сливались в сплошной вязкий шум, и она не могла уловить ни начала, ни конца фразы.
Виктор отпер решётку, щёлкнул замком, и звук эхом прокатился по камере.
— Давайте, выходите, — сказал он ровным голосом. — Поздоровайтесь с нашими уважаемыми гостями.
Эмили взяла Тома за руку. Её ладонь была холодной и влажной, его пальцы судорожно сжались в ответ. Они вышли из клетки в центр бункера, на холодный бетонный пол. Бледные, голые, покрытые мурашками от сквозняка и страха, они стояли, прижавшись друг к другу, как два перепуганных животных перед шоу.
Розовые кошки. Часть 3.