Ирина Сергеевна вошла через пятнадцать минут. Без пальто, в тёмной юбке и серой рубашке, с папкой под мышкой. Увидела Лену не сразу - а может, сразу, но сделала вид, что нет. Подошла к стеллажу, сказала библиотекарше что-то вполголоса, взяла книгу.
Потом всё-таки повернулась к окну.
Их взгляды встретились.
Лена почувствовала тот короткий, жестокий укол узнавания, который не перепутаешь ни с чем. Не симпатию. Не интерес. Именно узнавание: как будто другой человек увидел то, что ты так долго прятала, и не отвёл глаз.
Ирина Сергеевна подошла к её столу.
— Читаете?
— Стараюсь.
— И как успехи?
— Гиппиус пишет так, будто презирает всех заранее.
— Это и спасло её от половины разочарований, - сказала Ирина.
Лена улыбнулась.
— А от второй половины?
— От второй половины людей ничего не спасает.
Вблизи от неё пахло холодом улицы, бумагой и чем-то ещё - не духами, нет, чем-то едва уловимым, сухим, почти горьким. Может быть, шерстью шарфа. Может быть, кожей.
— Можно? - Ирина Сергеевна кивнула на свободный стул.
— Конечно.
Она села рядом, не напротив, и от этой простой геометрии у Лены сбилось всё внутри.
— Покажите, что выписали, - сказала Ирина Сергеевна.
Лена подвинула тетрадь.
У неё был неровный, быстрый почерк. Она всегда писала так, будто за ней кто-то гонится и надо успеть договорить до того, как отнимут лист.
Ирина Сергеевна читала молча. Лена смотрела в окно, чтобы не смотреть на её профиль. На прямой нос. На ту самую седую прядь. На рот, слишком спокойный для человека, который одним своим присутствием устраивал в ней маленькое стихийное бедствие.
— Вот это хорошо, - сказала Ирина, касаясь строки пальцем. - Здесь вы вдруг перестали подражать и начали думать.
Лена наклонилась ближе.
Слишком близко.
Она почувствовала тепло чужого плеча. Не прикосновение даже - намёк на него, возможность.
— А здесь? - спросила она, и голос у неё прозвучал тише, чем нужно.
— А здесь вы врёте.
Лена подняла голову.
— Почему?
— Потому что пишете “смирение”, когда имеете в виду страх. Это разные вещи.
Слова ударили точно.
Лена откинулась на спинку стула и сжала пальцы на колене под столом.
— Вы всем это так говорите?
— Нет, - сказала Ирина Сергеевна. - Только тем, кто может это выдержать.
После этой фразы между ними возникла пауза. Не учебная. Не неловкая. Опасная.
В читальном зале кто-то кашлянул, кто-то уронил карандаш, библиотекарша прошуршала страницами. Мир продолжал жить, как живут соседние квартиры за стеной, когда в твоей внезапно стало слишком тихо.
— Вы всегда так точно видите людей? - спросила Лена.
— Нет. Чаще я просто вижу, как они старательно избегают себя.
— И я избегаю?
Ирина Сергеевна закрыла тетрадь.
— Вы ко мне пришли не за литературой, Лена.
Воздух сделался тонким.
Лена не знала, что страшнее - то, что это сказано, или то, что сказано спокойно.
— А вы? - спросила она, сама не понимая, откуда в ней взялась эта дерзость, почти не похожая на неё.
Ирина Сергеевна посмотрела прямо перед собой. Потом на окно. Потом снова на Лену.
— Я старше вас на двадцать лет, - сказала она. - И работаю в университете, где даже умные люди любят жить по правилам третьесортной морали. Так что давайте не будем делать вид, что у нас есть роскошь говорить необдуманно.
Лена почувствовала, как сначала вспыхнула, а потом резко побледнела.
— Простите.
— Не за что. Я не обиделась.
— Всё равно.
— Лена, - сказала Ирина мягче. - Я не обиделась. Но вам стоит быть осторожнее. Не потому, что чувства стыдны. А потому, что люди грязны.
Эта фраза зашла в неё глубже, чем любая ласка.
Когда Ирина Сергеевна ушла, Лена ещё минут десять сидела неподвижно, глядя в одну
Как подруга приучила меня к О/С