свежего чая, варенья и того особенного деревенского запаха — смеси дерева, земли и старости. Бабушка наливала чай в большие чашки, ее движения были медленными, почти ритуальными. Она сидела прямо напротив Юры, ее огромная грудь под легким платьем была как две мягкие горы, обвисшие, но внушительные, соски четко видны через ткань — крупные точки, которые казались центром всей этой комнаты.
Я пил чай, стараясь не смотреть на них слишком пристально, но мои глаза постоянно возвращались к этой картине. Юра был расслабленным, в отличие от меня. Он сидел, развалившись на стуле, одна рука на колене, другая покручивала чашку. Его лицо было спокойным, даже немного уставшим, но в его позе было что-то раскрепощенное, что меня поражало. После того разговора с дядей Толей, после той странной, напряженной сцены приезда, он казался освобожденным. Не стеснялся. Не прятался. Он был здесь, полностью присутствовал, и в его взгляде на бабушку было не смущение, а какой-то... интерес.
Бабушка положила ложку варенья в свою чашку, перемешала и взглянула на Юру.
—Юрочка, а скажи мне, как ты себя чувствуешь сейчас? — ее голос был мягким, как мед, но в нем была прямая, почти клиническая интонация —С этим... твоим состоянием.
Юра не покраснел. Он просто взглянул на нее, его глаза встретились с ее глазами, и он улыбнулся — легкой, почти шутливой улыбкой.
—Нормально, бабушка — сказал он — Но действительно приходится много дрочить, чтобы избавляться от спермы. Он произнес это так просто, так естественно, как будто говорил о том, что нужно часто пить воду. Я почувствовал, как воздух в кухне загустел. Слова были грубыми, прямыми, но они были произнесены с такой непринужденностью, что казались просто частью разговора.
Бабушка Таня засмеялась. Не тихим смехом, а густым, грудным смехом, который заполнил всю кухню.
—Вижу, вон руки какие сильные, наверняка от дрочки — сказала она, указывая на его руки, лежащие на столе. Юра действительно был крепким, его руки были с четкими мышцами, с сильными пальцами. Он покрутил одну руку, как будто проверяя ее, и улыбка на его лице стала немного шире.
—Да, руки работают, — произнес он, и в его голосе было легкое бахвальство, мужское и уверенное.
Бабушка Таня наклонилась немного вперед, ее грудь почти касалась стола.
—И много ты кончаешь? — спросила она, ее глаза были яркими, исследующими, как будто она задавала вопрос о урожае картошки.
Юра взглянул на пустую банку сгущенки, стоящую на краю стола — стеклянная, с металлической крышкой, около полулитра объемом. Он поднял глаза на бабушку, и в его взгляде появилась искорка пошлого веселья.
—Ну, за целый день такую банку точно заполню, — сказал он, его голос был низким, почти грубым.
Я почувствовал, как мое сердце забилось быстрее. Это было откровенно. Это было пошло, почти грубо, но в этом месте, в этой атмосфере, это казалось... естественным. Бабушка Таня засмеялась еще громче, ее тело качалось от смеха, грудь двигалась под платьем волнообразно, и я видел, как ткань натягивается на ее соски, делая их еще более четкими.
—Ой, Юрочка, ты меня смешишь! — сказала она, но в ее глазах не было просто веселья. Было интерес. Было внимание, которое было почти материнским, но также и... практическим. —Такому красивому пацану нехер дрочить самому, — продолжила она, ее голос стал более серьезным, но в нем оставалась эта шутливая, грубая нотка.
Я сидел, застывший. Мои пальцы сжимали чашку так, что она могла треснуть. Я слушал этот разговор, этот диалог, который был настолько прямым, настолько сексуальным, что казался почти сценой из какого-то странного, интимного спектакля. Юра и бабушка обсуждали его сексуальное здоровье,
Безделье. Психология. Спермотоксикоз.