Светлана заметила его взгляд. Сердце у неё мгновенно заколотилось так сильно, что стало слышно в ушах. Колени предательски задрожали. Она быстро выпрямилась, поправляя майку, но щёки уже горели.
— Ешь нормально, — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос звучал строго, но получилось хрипло и мягко.
Дима опустил глаза, но уже поздно — картинка крепко отпечаталась в голове. Весь день он сидел дома один и вспоминал только это: мягкую тяжёлую грудь матери, тёмный кружок ареолы, который выглядел таким соблазнительным и запретным. Член стоял почти постоянно. Он несколько раз дрочил, представляя, как сосёт этот сосок, как мнёт всю грудь, как мать стонет от его прикосновений.
А Светлана на работе чувствовала себя странно весь день.
На большой перемене к ней подошёл тот же математик — молодой, высокий, разведённый, всегда вежливый и немного застенчивый. Сегодня он был особенно внимателен. Принёс ей кофе из автомата, сказал пару комплиментов про то, как ей идёт новая причёска, и долго не уходил, глядя ей в глаза чуть дольше обычного. Светлана улыбалась, отвечала Максиму вежливо, но внутри всё кипело. Она чувствовала, как прокладка между ног постепенно промокает. Каждый раз, когда математик смотрел на её грудь (а он смотрел), соски снова твердели и проступали через блузку.
Она поймала себя на мысли, что сравнивает его с Димой. «Он старше сына. .. спокойнее... но у Димы глаза другие. Голодные.»
После работы она вернулась домой уставшая, но возбуждённая. Отец ещё не приехал с рынка. Дима был в своей комнате. Когда она проходила мимо его двери, та была слегка приоткрыта. Она на секунду остановилась, прислушалась — внутри тихо играла музыка. Ей очень захотелось зайти, просто так, «проверить, как он». Но она сдержалась и прошла дальше.
Вечером, когда все собрались ужинать, Светлана снова поймала себя на том, что сама смотрит на сына чуть дольше обычного. А когда Дима потянулся за хлебом и их руки случайно коснулись, она почувствовала, как по телу пробежала горячая волна, и прокладка снова стала мокрой.
Она сидела за столом, улыбалась мужу, отвечала на вопросы, а сама думала только об одном: как утром Дима смотрел на её голую грудь. И как ей это безумно понравилось.
Тарелка в комнате Димы тихо светилась голубым, наблюдая и собирая новую порцию сладкой, запретной энергии.
Весь вечер Светлану Петровна все же мучила совесть. Она ходила по квартире как на иголках: мыла посуду, улыбалась мужу, отвечала Диме, когда он что-то спрашивал, но внутри всё металось и рвалось.
«Это приятно и ненормально... Я же его мать. Ему двадцать лет, а я... я теку от одного его взгляда. Это больно, стыдно, неправильно. Так нельзя. Дальше будет только хуже.»
Она уже решила про себя твёрдо: завтра же начнёт искать сыну квартиру рядом с университетом. Небольшую, недорогую, пусть даже в общежитии живёт. Главное — чтобы он переехал. Чтобы не было этих случайных взглядов, этих случайных касаний, этих ночей, когда она лежит рядом с мужем и думает только о Диме. Пусть будет подальше. Пусть будет безопасно. Для всех.
Она легла спать рано, обняла Сергея за плечо, поцеловала его в щёку и закрыла глаза. Муж уже храпел.
А ночью ей приснился сон — такой реалистичный, что она чувствовала каждую деталь.
Она лежит в своей постели, в той же спальне. Рядом мирно спит Сергей, повернувшись к стене. В комнате темно, только слабый свет от уличного фонаря пробивается сквозь шторы. И вдруг тихо открывается дверь.
В комнату один за другим заходят двенадцать маленьких Дим — каждый ростом сантиметров двадцать пять. Точные копии её сына: те же волосы, те же молодые
Я люблю тебя,Марина.Повезло твоему Кириллу.