тихо, почти беззвучно. Его движения были резкими, отчаянными.
А она продолжала свой медленный, почти ритуальный танец. Её пальцы ускорялись, её тело изгибалось. Она знала, что он смотрит. И это знание, эта демонстрация, это тайное, публичное, но скрытое от всех остальных действо — было сильнейшим афродизиаком.
Он видел, как её ноги слегка дрожат, как живот напрягается. Видел, как её свободная рука впилась в подоконник. Её лицо наконец исказила гримаса — не боли, а невероятного, сдерживаемого наслаждения. Она закусила губу. Её бёдра затряслись в быстром, коротком ритме.
И Коля понял, что тоже близок. Образы смешались: мать с румянцем на щеках, Настя с горящим взглядом, Катя с её тайной бурей... Он стиснул зубы, его рука задвигалась быстрее.
В окне напротив Катя вдруг резко выгнулась, её рот открылся в беззвучном крике. Её тело напряглось в дуге, потом обмякло, опершись о стекло.
Это зрелище добило его. Волна жара накатила от самого копчика, взрывная, всесокрушающая. Он кончил, судорожно, с тихим хрипом, наблюдая, как струи падают на пол его комнаты. Его колени подкосились, он ухватился за подоконник.
Когда он поднял взгляд, в окне напротив уже никого не было. Свет погас. Был только тёмный квадрат.
Коля, тяжело дыша, опустился на пол. Липкость, стыд, опустошение — и дикая, животная удовлетворённость. Он показал, кто главный. Он увидел тайны. И сам выдал свою.
Из-за двери послышались тихие шаги. Потом — едва уловимый звук. Как будто кто-то прислонился к двери с другой стороны и замер. Он почувствовал это. Может, мать? Может, Настя? Они слышали? Чувствовали?
Он не шевелился. Просто сидел на полу в потёмках, слушая, как его сердце постепенно успокаивается, а в доме воцаряется новое, напряжённое, полное невысказанных желаний и тайных удовольствий молчание.
2
Проснулся я от пронзительной, режущей боли. Не в голове, не в теле — везде. Каждая клетка горела, как будто меня изнутри выворачивали наизнанку раскалёнными щипцами. Сквозь слипшиеся ресницы я увидел белый потолок, мерцающие лампы, трубки и провода. Больничный запах — антисептик, лекарства, что-то металлическое. Память возвращалась обрывками: мокрый асфальт, визг тормозов, яркий свет фар, несущихся прямо на меня... и потом — темнота.
Я попытался пошевелиться, и новая волна боли заставила меня застонать. Звук, который вышел из моих губ, был странным — высоким, хриплым, чужим.
— О, ты пришла в себя, — раздался низкий, грудной голос рядом.
Я медленно, с невероятным усилием повернул голову. Рядом с койкой стояла женщина. Очень крупная, массивная. Лет сорока, с тяжёлым, но не лишённым властной красоты лицом, обрамлёнными тёмными, густыми волосами. На ней был белый халат, но сидел он на ней не как на враче, а скорее как мундир на генерале. Её глаза, тёмно-карие, изучали меня с холодным, аналитическим интересом. В них не было ни капли сочувствия.
— Где... — я попытался говорить, и снова этот тонкий, слабый голос. — Что...
— Тише, тише, — она подняла руку. Рука была большой, с коротко остриженными ногтями, но ухоженной. — Ты попала в серьёзную аварию, Оля. Очень серьёзную. Шансов почти не было.
Оля? Меня передёрнуло. Я попытался приподняться на локтях, и одеяло сползло с меня. Я посмотрел вниз.
И мир рухнул.
Под тонкой больничной простынёй и ситцевым халатом открывалось... тело. Но не моё. Совсем не моё. Вместо широкой, мускулистой мужской груди — два небольших, но явных округлых возвышения. Они поднимались и опускались с моим учащённым дыханием. Ниже — плоский, но мягкий живот, узкие, хрупкие на вид бёдра. Я судорожно сдернул простыню, заглянул под халат. Там, где должен был быть член, даже в намёке, была лишь аккуратная, гладкая впадина, а ниже — тонкая щель между сведённых
Трамвай 48