теперь были... длиннее. Мягкие, тёмно-каштановые пряди падали на лоб и щёки. Я выглядел... Я выглядела как Настя. Почти её точная копия, только в моих глазах застыл немой ужас, а не детская доверчивость.
Зеркало выпало у меня из рук, разбилось о пол с тихим звоном.
— Второе правило, — продолжила Марго, как будто ничего не произошло. — Ты теперь пациентка этого отделения. Каждый день, в одно и то же время, ты являешься ко мне. Рассказываешь обо всех происшествиях, ощущениях, связанных с твоим новым... статусом. Проходишь тесты. И упражнения. Для интеграции.
Марго улыбнулась. Улыбка не дошла до её глаз. — Понимание своего тела. Контроль над ним. Принятие его... реакций. Твоя нейроэндокринная система перестраивается. Ощущения будут новыми, очень интенсивными. Игнорировать их — вредно. Ты должна изучить их.
Она сделала паузу, её взгляд скользнул вниз, по моей фигуре, и на мгновение в нём вспыхнул тот самый холодный, аналитический интерес, смешанный с чем-то ещё... похотливым? Нет, это было сильнее. Голод.
— Например, — сказала она тише, — ты сейчас в состоянии сильнейшего стресса. Адреналин, кортизол. Но обрати внимание не только на дрожь в руках. Обрати внимание сюда.
Она не указала пальцем. Она просто посмотрела мне в глаза, а потом её взгляд медленно, невероятно медленно опустился вниз, к моему животу, к тому месту между ног.
Я непроизвольно последовала её взгляду. И... почувствовала. Не боль. Совсем другое. Тепло. Смутное, глухое тепло, исходящее из самой глубины таза. Лёгкое, едва заметное пульсирование. Как будто там что-то проснулось и теперь прислушивалось, ждало.
— Что... это? — прошептала я.
— Это твоя новая физиология, — ответила Марго. Её голос стал бархатистым, почти ласковым. — Стресс, страх, ярость — всё это может трансформироваться. В желание. В возбуждение. Твоё тело теперь реагирует иначе. Оно... чувствительнее. Гораздо чувствительнее. Игнорировать это — всё равно что игнорировать голод или жажду. Это навредит психике.
Я отрицательно замотала головой. Нет. Не может быть. Это извращение.
Но тепло не уходило. Оно, наоборот, стало расползаться, как тёплая, тягучая патока, по низу живота, внутрь бёдер. От мыслей о том, что это такое, оно только усиливалось. Мне стало стыдно. Дико, невыносимо стыдно. И от этого стыда... стало ещё жарче.
— Я не буду... — начала я.
— Будешь, — перебила Марго с непоколебимой уверенностью. — Потому что иначе сойдёшь с ума. А сейчас — отдых. Завтра начнём. Семью твою я приглашу послезавтра. Дай себе день. Один день, чтобы побыть наедине с этим.
Она развернулась и вышла из палаты, оставив меня одну. Дверь закрылась с тихим щелчком. Я стояла, прислонившись к холодной стене, дрожа всем телом. Зеркальные осколки на полу отражали свет ламп и мои голые, бледные ноги.
Я медленно, как во сне, подошла к прикроватной тумбочке. Там лежала сложенная одежда. Простые женские трусы, спортивный топ, лёгкие штаны и футболка. Всё маленького размера. Всё — для неё.
Я сняла больничный халат. Он упал на пол бесформенной грудой. Я стояла полностью обнажённая перед холодным воздухом палаты. Мурашки побежали по коже. Я посмотрела на себя. Впервые — целенаправленно, без паники, с леденящим душу любопытством.
Тело было... красивым. Хрупким, как фарфоровая статуэтка. Плечи узкие, ключицы изящно выпирали. Грудь — небольшие, аккуратные холмики с розоватыми, уже набухшими от холода и, возможно, чего-то ещё, сосками. Талия — явный изгиб, бёдра — плавные, округлые, но костистые. Ноги — длинные относительно тела, стройные. И... там, внизу. Я закрыла глаза, потом снова открыла.
Я подняла руку, медленно поднесла её к груди. Кончики пальцев коснулись соска. И снова —
Измены в цифрах