скажешь хоть слово -компромат всплывёт. Все кассеты. Все твои рассказы. Про сына, про Серёгу, про туалет. Всё. Твоему мужу. Твоему сыну в школу. В тот самый паблик.
У меня не было выбора. Не было времени думать. Слава стучал в дверь уже настойчивее. Я коротко, отчаянно кивнула, чувствуя, как по внутренней стороне бедра тёк тёплый, липкий поток -смесь моей смазки и его спермы.
Лев отодвинулся, его лицо в мгновение ока снова стало профессионально-спокойным, даже слегка обеспокоенным. Он подошёл к двери и открыл её.
Слава стоял на пороге, красный, запыхавшийся.
— Лев Матвеевич, извините, вот растяпа… -он начал было, но его взгляд упал на меня.
Я стояла посередине кабинета. Платье было помято, одна бретелька сползла с плеча. Волосы растрёпаны. Лицо -бледное, в пятнах, под глазами -размытая тушь, на губах -ссадина. Из-под подола платья на бледную кожу бедра медленно, неотвратимо сползала густая, белая капля. Потом ещё одна.
Но Слава… Слава был слеп. Он видел не это. Он видел «пациентку после тяжёлого сеанса». Его лицо выразило вину и сочувствие.
— Ой, Глория… Тебя аж трясёт. Всё нормально? -он сделал шаг ко мне.
— Всё… всё в порядке, -выдавила я, и голос прозвучал хрипло, но это можно было списать на стресс. -Просто… эмоционально тяжело. Лев Матвеевич… помогал прожить некоторые моменты.
Я потянула платье, пытаясь прикрыть ноги, но движение лишь заставило новую порцию семени вытечь и оставить блестящий след на коже.
— Да, к сожалению, пришлось касаться очень травматичных воспоминаний, -плавно вступил Лев, блокируя собой Славу от более пристального взгляда на меня. -Глория была очень смелой. Но сейчас ей нужен покой. Вы её домой, Слава, отвезите. Дайте успокоительного.
— Конечно, конечно! -Слава засуетился, подхватив меня под руку. Его прикосновение было заботливым, тёплым. Оно обжигало хуже любого удара. -Пойдём, дорогая.
Он вёл меня к выходу, а я шла, чувствуя, как с каждым шагом из моей растянутой, залитой спермой киски вытекает свидетельство измены. Оно текло по ногам, оставляя невидимые для Славы, но физически ощутимые мной, липкие дорожки. Я шла, глядя в пол, и в голове гудело только одно: он выиграл. Он всё предусмотрел. И теперь у меня нет выхода. Я навечно прикована к нему этим стыдом, который был больше, чем страх.
Поцелуй Славы был нежным, заботливым, полным слепой веры в то, что он утешает пострадавшую жену. Я ответила ему взаимностью, стараясь не думать о том, что мои губы только что обхватывали совсем другой член, что в глубине горла ещё стоит его привкус -солёный, чуть горьковатый, чуждый. Слава отстранился, на мгновение задумавшись.
— Странно… от тебя пахнет… лекарствами, что ли? -пробормотал он, но сам же отмахнулся. -Наверное, опять эти эфирные масла Льва Матвеевича.
Я молчала. В машине сидела, сжавшись в комок, глядя в темноту за окном. Злость была густой, чёрной, как мазут. Она заполнила ту самую «пустоту», которую только что создал Лев. Уничтожить. Мысль стучала в висках, как молот. Уничтожить его, этот кабинет, все эти кассеты. Но как? Голова была пуста от планов, забита только отрывочными, стыдными картинами и леденящим страхом перед компроматом.
Потом мысли сместились. Шкаф. Тетрадь. Вот он, мой жалкий козырь. Но проблема была даже не в том, чтобы написать. Проблема была в том, чтобы помнить. После сеансов, особенно после срабатывания якорей, в памяти зияли чёрные дыры. Я помнила, что был секс с Серёгой, как смутный, позорный сон. Но детали -его лицо, звуки, ощущение -стирались, как мелом с доски. То же с сыном. Я знала факт. Но не помнила вкуса, не помнила его выражения. Моя собственная жизнь превращалась в архив с утерянными файлами.
маевка