нигде не было видно. Может, она ушла далеко. Может, затаилась.
Настя выкатилась из пещеры на холодный, усыпанный гравием грунт. Солнце, бледное и безжалостное, ударило в глаза. Она зажмурилась. Попытка встать на ноги снова обернулась неудачей. Ноги не держали. Мышцы бедер, внутренней поверхности, были словно вывернуты, лишены силы. Она оперлась на винтовку, как на костыль, и медленно, с нечеловеческим усилием, поднялась.
Она стояла, покачиваясь. Рваная блузка не прикрывала тело. Штаны висели клочьями на бёдрах. Ветер, холодный и колючий, обдувал кожу, покрытую мурашками и грязью. Она посмотрела вниз, на себя. На тонкие, покрытые синяками и царапинами ноги. На тёмные, засохшие потёки на внутренней стороне бедер. Её желудок сжался.
Нужно было двигаться. Найти укрытие. Воду. Оценить повреждения. Но её взгляд упал на лужу мутной воды в выбоине неподалёку. Не пить. Умыться. Смыть это. Смыть с себя следы.
Она побрела к луже, волоча винтовку. Опустилась на колени перед водой. Отражение в тёмной поверхности заставило её замереть. Бледное, грязное лицо девочки. Растрёпанные светлые волосы, слипшиеся от пота и крови у виска. Огромные, пустые серые глаза. И на рваной ткани на груди — ярко-красный бейджик. «Настя, 18 лет».
Она с силой швырнула в отражение камень. Вода взбурлила, образ разлетелся на сотни дрожащих осколков. Потом схватила горсть жижи и стала тереть лицо. Холодная, грязная вода. Потом шею. Потом, стиснув зубы до хруста, опустила руку ниже.
Прикосновение к разорённой плоти было шоком. Боль, острая и жгучая, пронзила её. Но под ней была липкость. Чужеродная, отвратительная субстанция. Она терла кожу, скребла ногтями, пытаясь содрать с себя не просто грязь, а сам факт случившегося. Вода в луже быстро окрасилась в розовый цвет.
Чище не стало. Ощущение внутри не смывалось. Оно было глубже кожи. Закреплённое. Вживлённое.
Она перестала. Сидела на корточках, дрожа всем телом, глядя на свои окровавленные, дрожащие руки. Внутри не было ни ярости Виктора, ни страха Насти. Была ледяная, бездонная пустота. Сознание, наблюдающее за катастрофой со стороны.
Что теперь? Куда идти? Карта была в рюкзаке, оставленном где-то у автобуса. Туда идти означало снова миновать то место. Рисковать.
Ветер донёс звук. Не рык. Не скрежет. Что-то вроде... шуршания. Многоголосого, стрекочущего. Знакомого и оттого ещё более ужасного. Она медленно подняла голову.
По гребню ближайшего холма, на фоне блёклого неба, двигалась тень. Не одна. Несколько. Невысоких, сгорбленных, с длинными, тонкими конечностями. Насекомоподобные твари. Те самые, что были в бункере. Они шли цепью, методично обыскивая местность. И они двигались в её сторону.
Адреналин, горький и знакомый, вбросил в кровь первую за многие часы искру чего-то, кроме отчаяния. Страх. Чистый, животный страх выживания.
Она схватила винтовку. Пальцы нащупали скобу затвора. Механизм был незнакомым, но принцип один. Она дёрнула. Затвор с громким, металлическим лязгом отъехал назад, выплюнув тусклый патрон, и встал на место. Оружие было заряжено.
Встать. Найти укрытие. Она огляделась. Пещера — ловушка. Автобус — слишком далеко, открытое пространство. В метрах пятидесяти виднелась груда бетонных плит, некогда часть здания. Укрытие.
Она сделала шаг. Потом другой. Боль отозвалась тупым гулом, но ноги держали. Она заковыляла к руинам, прижимая винтовку к себе, каждую секунду ожидая визга или рыка со спины.
Шуршание позади стало громче. Они её учуяли. Или увидели. Неважно.
Она добежала до плит, споткнулась о арматурный прут и свалилась за груду обломков. Укрытие было ненадёжным, с щелями. Но это было лучше, чем ничего. Она прижалась спиной к холодному бетону, подняла винтовку. Дрожащие руки с трудом удерживали тяжёлый ствол. Она прицелилась в щель, откуда должна была появиться цель.
Первая тварь показалась из-за поворота холма. Та самая, хитиновая, с множеством глаз и острыми конечностями. Она
Люська. Моя любимая соседка и Дворничиха тетя Зина