двигалась рывками, вынюхивая воздух. Прямо на неё.
Дыхание Насти остановилось. Палец лёг на спуск. Внутри Виктор кричал: «Жди. Дай подойти ближе. Целься в центр массы.»
Тварь была уже в двадцати метрах. Пятнадцати. Она заметила движение за обломками и замерла, издав стрекочущий звук.
«Сейчас», — прошептал он.
Она нажала на спуск.
Выстрел грохнул, оглушительно громко в тишине пустоши. Отдача, которую она не ожидала, ударила прикладом в хрупкое плечо, вырвав слёзы из глаз. Тварь дёрнулась, отброшенная ударом, и завалилась на бок, судорожно дрыгая конечностями. Но не одна. Из-за холма, на звук выстрела, высыпали ещё три. Их стрекот стал яростным, агрессивным.
«Перезарядка!» — панически подумала она, отводя затвор. Патронная гильза вылетела, но следующий патрон не подался. Заело. Она дернула скобу снова, с силой. Ничего.
Твари уже бежали к ней, быстро, отскакивая от камней, как гигантские саранчи. Их глаза, множество чёрных точек, были устремлены на неё.
Она бросила винтовку, выхватила нож. Рукоять потная в ладони. Лезвие, короткое и ржавое, казалось смехотворным против этих тварей.
Первая прыгнула. Она инстинктивно присела, пропустив её над головой, и с размаху воткнула нож в хитиновый бок. Лезвие со скрежетом вошло на несколько сантиметров. Тварь завизжала, извиваясь. Настя вырвала нож, почувствовав, как тёплая, липкая жидкость брызнула на её руку.
Вторая вцепилась ей в ногу. Острые, как иглы, лапки впились в плоть выше колена. Она закричала от новой боли и ударила ножом сверху, отрубая одну из конечностей. Тварь не отпускала.
Третья зашла сбоку. Длинная, шипастая лапа метнулась к её лицу. Она отклонилась, и шип лишь рассек кожу на щеке. В глазах потемнело от боли и паники. Она била ножом куда попало, рыча от бессильной ярости, чувствуя, как силы покидают это жалкое, избитое тело.
И тогда, в самый пик отчаяния, когда холодные лапы уже обхватывали её талию, а запах хитина и гнили заполнил ноздри, её тело снова предало её. Сквозь боль в ноге, в щеке, в растерзанном месте между ног, прорвалась знакомая, постыдная волна. Резкий спазм внизу живота. Электрический разряд, идущий от самой раны. От прикосновения этих чудовищ.
Нет. Не снова. НЕ СНОВА.
Но это было сильнее её. Сильнее Виктора. Молодое, травмированное, насыщенное гормонами тело откликалось на насилие, на опасность, на сам акт борьбы за жизнь извращённым, животным экстазом. Ноги подкосились. Она упала на спину, под тварями, выпустив нож из ослабевших пальцев.
Одна из тварей, та, что вцепилась в ногу, поползла вверх по её телу. Холодный, сегментированный хитин скользил по обнажённому животу. Она лежала, не в силах пошевелиться, захлёбываясь собственным дыханием, глядя в блёклое небо, чувствуя, как внутри всё сжимается в ожидании нового удара, нового вторжения.
И ждала. Зная, что на этот раз не выдержит. Зная, что Виктор Громов уже мёртв. Осталась только Настя. Хрупкий, разбитый рассвет, обречённый на бесконечную ночь.
Холодный хитин скользнул по её животу, оставляя за собой липкую, влажную полосу. Тварь остановилась прямо над лобком, где рваная ткань штанов уже ничего не скрывала. Её сегментированное брюшко пульсировало. Настя видела это в периферии зрения, залитого слезами. Она лежала, парализованная не болью, а предательским расслаблением внизу живота, той самой постыдной готовностью, которая сводила на нет всю её волю.
Острые, как шило, церки на конце брюшка твари нашли цель. Они не были пенисом. Это было нечто иное — острый, конический яйцеклад, покрытый мелкими, цепкими зазубринами. Он коснулся растерзанных, ещё влажных от прошлого насилия складок.
«Нет», — мысль была плоской, беззвучной. Пустой оболочкой слова.
Яйцеклад надавил. Не грубо, не резко. С методичным, неумолимым давлением. Он раздвигал разорённые ткани, которые, к её бесконечному ужасу, поддались слишком легко. Было влажно. Было больно — острая, режущая
"Золотые" забавы с учеником