боль нового вторжения. Но под ней, сквозь неё, пробивался тот же самый предательский сигнал. Тело признавало проникновение. Мышцы, которые должны были сжаться в спазме отторжения, на мгновение дрогнули иначе.
Она закричала. Хрипло, без воздуха. Крик вышел сдавленным всхлипом.
Тварь ввинчивалась внутрь. Зазубрины на яйцекладе цеплялись за нежную слизистую, растягивая, разрывая её чуть дальше с каждым миллиметром. Ощущение было чудовищно конкретным. Не размытая боль, а точное, медленное вкручивание живого, хитинового инструмента в её самую сокровенную плоть. Он был уже глубже, чем клык пса. Холоднее. Инородное.
Другие твари замерли вокруг, наблюдая множеством чёрных глаз. Одна всё ещё впивалась лапками в её ногу, другая сидела на груди, прижимая её к земле холодным весом.
Внутри ничего не осталось от Виктора Громова. Не было ярости. Не было команд. Была только Настя, восемнадцатилетняя девочка, раздавленная весом мира. Она чувствовала, как что-то твёрдое, округлое, размером с грецкий орех, прошло по яйцекладу и соскользнуло внутрь, в самую глубину. Потом ещё одно. И ещё. Каждое — отдельный толчок, отдававшийся тупой распирающей болью в низу живота.
Её живот, плоский и детский, подёрнулся судорогой. Мышцы пресса напряглись, вырисовав под грязной кожей хрупкие контуры. Внутри что-то перемещалось. Занятое место.
Процесс казался бесконечным. Время растянулось в липкую, болезненную вечность. Она перестала кричать. Просто лежала, глядя в небо, чувствуя каждый щелчок, каждое движение внутри. Запах — смесь хитина, её крови и чего-то сладковато-гнилостного — стоял вокруг плотной пеленой.
Наконец, яйцеклад с влажным, отвратительным звуком выскользнул наружу. Боль сменилась пустотой, но ненадолго. Почти сразу её заполнила новая, глухая и давящая тяжесть. Как будто она проглотила камни. Они лежали где-то глубоко в тазу, чужие и нежеланные.
Тварь, закончив, отползла. Её брюшко теперь выглядело сморщенным, пустым. Она присоединилась к другим. Они постояли вокруг неё ещё мгновение, их стрекот стал тише, почти деловым. Потом развернулись и поползли прочь, скрывшись за бетонными плитами. Охотники, выполнившие свою функцию.
Настя лежала неподвижно. Ветер обдувал обнажённую кожу живота, покрытую липкими следами. Боль была везде: рваная рана на ноге, порез на щеке, глубокое, ноющее опустошение между ног. Но сильнее боли была тяжесть. Физическая, осязаемая. Она положила на живот тонкую, дрожащую руку. Кожа под пальцами была холодной и напряжённой. Если надавить, можно было почувствовать... наполненность. Инородные тела внутри её.
Она попыталась подняться на локти. Мышцы живота взбунтовались, послав новый спазм боли. Она свалилась обратно, ударившись затылком о землю. В глазах помутнело.
«Встать, — прошипел в глубине сознания призрачный, почти забытый голос. Голос полковника. — Солдат умирает на ногах.»
Но она не была солдатом. Она была контейнером.
Слезы снова потекли по вискам, смешиваясь с грязью и кровью на щеке. Бессильные, тихие. Она позволила им течь. Потом, стиснув зубы, перекатилась на бок. Боль пронзила её, острая и яркая. Она задышала часто, поверхностно, прогоняя темноту из глаз.
Ползком. Надо отползти.
Она уперлась локтями в землю, подтянула колени. Каждое движение отдавалось глухим гулом внизу живота. Она проползла метр. Два. Укрытие из бетонных плит было рядом, но теперь оно казалось недостижимым. Она заползла в самую глубокую щель между плитами, в полумрак и холод. Там, прижавшись спиной к шершавому бетону, она наконец остановилась.
Дрожь началась мелкая, неконтролируемая. Её било, как в лихорадке. Зубы стучали. Она обхватила себя руками, пытаясь согреть, пытаясь собрать воедино разбитые осколки самой себя. Руки скользнули по рёбрам, по впалому животу. Остановились на нём. Он был твёрдым, чуть выпуклым ниже пупка.
Она сдернула с себя остатки рваной блузы, вся в крови и грязи. Потом, с трудом, стянула истерзанные штаны. Они сошли с мёртвым хлопком, обнажив худые, окровавленные бёдра и то, что между ними. Она
Айлетт. Часть 1.