удушливый. Он только что мастурбировал, глядя на унижение собственной матери. Он использовал её боль, её падение, как топливо для своего грязного возбуждения.
Он вытер руку о грязные джинсы, торопливо застегнул ширинку. Во рту снова стоял вкус желчи. Он был хуже их. Хуже Игоря, хуже дяди. Они хотя бы не притворялись. Они были открытым злом. А он... он был гнилью изнутри. Наблюдателем. Соучастником. Извращенцем.
Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле шкафа. На бледное, искажённое отвращением лицо. Чужака. Влажный шёпот его похоти ещё висел в тихом воздухе кухни, смешиваясь с запахом самогона и собачьего дыхания за дверью.
Вечер опустился на ферму тяжёлым, сырым покрывалом. Коля сидел на краю своей койки в темноте, прислушиваясь к редким звукам снаружи — далёкому блеянию, скрипу двери, грубому смеху. Его руки всё ещё пахли мылом, которым он оттирал с кожи следы своего позора. Запах не выводился.
Вдруг за стеной, со стороны главного дома, послышались голоса — настойчивые, командные. Игорь и ещё кто-то. Потом — низкий, отрывистый ответ его матери. Не крик. Что-то худшее: короткое, подавленное слово. Согласие.
Коля встал. Ноги повели его к щели в ставне сами. Сердце, которое только что было холодным камнем, снова забилось с противной, лихорадочной частотой.
Во дворе, в луже жёлтого света от фонаря у сарая, стояла группа мужчин. Дядя Дмитрий, расплывчатая тень в дверном проёме. Игорь и Равшан. И между ними — Алёна. Она была в той же тёмной кофте и юбке, руки висели плетьми. Перед ней, на короткой верёвке, которую держал Равшан, топтался козёл. Крупный, чёрный, с мощными закрученными рогами и длинной, лохматой шерстью. Животное беспокойно брыкалось, его тёмные, блестящие глаза бессмысленно скользили по людям, а из полуоткрытого рта капала слюна.
Игорь что-то говорил, жестикулируя в сторону животного, потом похлопал Алёну по плечу. Она не дрогнула. Дмитрий из темноты произнёс несколько хриплых слов, и Равшан, ухмыляясь, протянул верёвку Алёне.
Коля видел, как её пальцы, белые в свете фонаря, медленно разжались, как бы против её воли, и приняли грубую пеньковую верёвку. Прикосновение к ней, казалось, обожгло её. Она дёрнула головой, как лошадь, которую тянут за узду.
«Познакомься, Алёна Викторовна, — донёсся голос Игоря, нарочито громкий, чтобы слышно было, наверное, и в доме. — Это Барсик. Нравственный наш работник. Тоже скучает по женскому обществу».
Равшан фыркнул. Дмитрий молчал, наблюдая из тени.
Козёл потянулся к Алёне, тычась влажным носом в её юбку. Она отшатнулась, но верёвка в её руке натянулась, удерживая животное близко. Игорь засмеялся.
«Не бойся, он смирный. Любит, когда чешут за рогами. Или... ниже».
Он сделал похабный жест. Равшан захихикал.
Коля прижался лбом к холодному дереву ставни. Дыхание застряло у него в горле. Он ждал, что мать бросит верёвку, ударит Игоря, закричит. Как раньше. Как та Алёна, что была способна на ярость.
Но она не двигалась. Она смотрела на козла, и в её позе была не просто покорность, а какое-то леденящее понимание. Понимание того, что это — только начало. Что правила игры изменились навсегда. Её гордая шея была согнута, плечи опущены. Она была похожа на осуждённую.
Игорь шагнул ближе. Он взял её свободную руку — ту, что не держала верёвку, — и медленно, почти нежно, опустил её к морде животного. «Погладь. Познакомься».
Пальцы Алёны коснулись жёсткой, свалявшейся шерсти на лбу козла. Она провела ладонью вниз, к носу. Движение было механическим, безжизненным. Козёл фыркнул, ткнулся носом в её ладонь, потом потянулся ниже, к её ногам.
Коля почувствовал, как по его спине пробежал холодный пот, а внизу живота снова зашевелился тот самый предательский жар. Он ненавидел себя за это. Он
ГОЛУБАЯ ДОЛИНА